– Ты странствуешь, – сказал Говинда. – Однако немного встретишь ты странников, которые странствуют, одетые и обутые как ты, с такими волосами.
Много лет я хожу по белу свету, а такого странника ни разу не встречал.
– Верю, Говинда, что ни разу не встречал.
Но на этот раз, сегодня, – ты встретил именно такого странника, в таких именно башмаках, в таком платье.
Вспомни, милый: все преходяще в мире образований – преходящи, в высшей степени преходящи наши одеяния, прически наших волос, преходящи самые волосы и тело наше.
Я ношу платье богача – это ты верно заметил.
Ношу потому, что сам был богачом; я причесан, как миряне, люди, преданные наслаждениям, ибо и сам был одним из них.
– А теперь, Сиддхартха, кто ты теперь?
– Не знаю, столько же знаю, как и ты.
Я иду, куда глаза глядят.
Я был богачом, а теперь перестал быть таковым. А чем стану завтра – не знаю.
– Ты потерял свое богатство?
– Я потерял его, или вернее – богатство потеряло меня.
У меня больше нет состояния.
Быстро вращается колесо перерождений, Говинда.
Где теперь брахман Сиддхартха?
Где самана Сиддхартха?
Где богач Сиддхартха?
Быстро меняется все преходящее – ты знаешь это, Говинда.
Долго Говинда глядел на друга молодости, и во взгляде его читалось сомнение.
Потом поклонился, как кланяются знатным, и пошел своей дорогой.
С улыбкой на лице глядел ему вслед Сиддхартха. Он все еще любил его, этого верного, нерешительного, старого друга.
Да и мог ли он в эту минуту, в этот чудный час после своего удивительного сна, весь проникнутый «Ом», не любить кого и что бы то ни было?
В том?то именно и состояла волшебная перемена, совершившаяся в нем во время сна и благодаря слову Ом, что он все любил теперь, что он преисполнен был радостной любви ко всему, что видел.
И в том?то именно – казалось ему теперь – и состояла его прежняя болезнь, что он никого и ничего не мог любить.
С улыбкой на лице Сиддхартха глядел вслед уходящему монаху.
Сон очень подкрепил его, но зато голод терзал сильнейшим образом – ведь он уже два дня ничего не ел, а давно уже прошло то время, когда он был нечувствителен к голоду.
С болью, но вместе и с улыбкой, он вспомнил об этом времени.
Тогда – припомнилось ему – он похвалялся перед Камалой тремя вещами, тремя благородными всепобеждающими искусствами: поститься, ждать, мыслить.
В этом было его богатство, могущество и сила, в них была его твердая опора. В прилежные, посвященные упорной работе годы своей молодости он изучал эти три искусства и ничего более.
А теперь он утратил их. Ни одним из них он не владел более – ни искусством поститься, ни искусством ждать, ни искусством мыслить.
И ради каких презренных вещей он пожертвовал ими! – ради того, что является самым преходящим – ради чувственных наслаждений, ради привольной жизни, ради богатства.
Странно в самом деле сложилась его жизнь.
А теперь как будто бы похоже на то, что он стал таким же, как все люди – как люди?дети.
Сиддхартха продолжал размышлять о своем положении.
Не легко давалось ему теперь мышление; ему, в сущности, не хотелось думать, но он принуждал себя к этому.
– Теперь, – размышлял он, – когда все наиболее преходящие вещи ускользнули от меня, я снова стою в мире, как стоял когда?то, ребенком – ничего я не могу назвать своим, ничего я не умею, ничего не знаю, ничему еще не научился.
Как все это странно!
Теперь, когда молодость прошла, когда мои волосы наполовину поседели, когда силы убывают – теперь я, как ребенок, начинаю все сызнова. – Он снова невольно улыбнулся.
Да, странной была его судьба!
Его жизнь была уже на ущербе, а он снова остался с пустыми руками, гол как сокол, в полном неведении.
Но никакого огорчения от этого сознания он не чувствовал – его даже смех разбирал – хотелось хохотать над собой, над этим странным нелепым миром!
– Твоя жизнь уже идет под гору, – сказал он самому себе, и рассмеялся. Но тут взгляд его упал на реку, и он обратил внимание, что ведь и река всегда течет вниз, под гору, а все же шумит и поет так весело.
Это понравилось ему. Он ласково улыбнулся реке.
Разве это не та самая река, в которой он хотел утопиться – когда?то… лет сто тому назад? Или это ему только приснилось?
– Странно, в самом деле, сложилась моя жизнь, – думал он, – странными она шла зигзагами.
Мальчиком я имел дело только с богами и жертвоприношениями.
Юношей я предавался только аскетизму, мышлению и самопогружению, искал Брахму, почитал вечное в Атмане.
Молодым человеком последовал за монахами, жил в лесу, претерпевал зной и холод, учился голодать, умерщвлял свою плоть.
Потом учение великого Будды озарило меня дивным светом. Я почувствовал, как мысль о единстве мира обращается в моих жилах, как моя собственная кровь.