Но и от Будды, и от великого знания меня потянуло прочь.
Я ушел и изучал у Камалы искусство любви, у Камасвами – торговлю, накоплял богатства, мотал деньги, научился баловать свою утробу, угождать своим страстям.
Много лет потерял я на то, чтобы растратить ум, разучиться мыслить, забыть единство, и не похоже ли на то, что медленно, кружными путями, я вернулся теперь к детству, из мыслящего мужа стал взрослым ребенком?
И все же этот путь был очень хорош, все же птичка в моей груди, оказывается, не умерла.
Но что это был за путь!
Через сколько глупостей, пороков, заблуждений пришлось мне пройти, сколько мерзкого, сколько разочарований и горя пришлось пережить, – и все лишь для того, чтобы снова стать, как дитя, и начинать все сызнова!
Но так оно и должно быть, мое сердце одобряет это, мои глаза улыбаются этому.
Я должен был впасть в отчаяние, должен был докатиться до безумнейшей из всех мыслей – до мысли о самоубийстве, чтобы быть в состоянии принять благодать, чтобы снова услыхать слово слов – Ом, чтобы снова спать и пробуждаться по?настоящему.
Я должен был стать глупцом, чтобы вновь обрести в себе Атмана.
Должен был грешить, чтобы быть в состоянии начать жить сызнова.
Куда же еще приведет меня путь мой?
Он нелеп, этот путь, идет зигзагами, быть может, даже вертится в круге – но пусть.
Я пойду дальше по этому пути.
Удивительно радостное чувство волновало его грудь.
– Откуда, – спрашивал он свое сердце, – откуда в тебе это веселье?
Уж не от долгого ли хорошего сна, который так подкрепил меня?
Или от слова Ом, произнесенного мною?
А может быть, оттого, что я бежал, что мое бегство удалось, что я наконец свободен и стою под небом, как дитя?
О, как славно то, что я бежал, что я освободился!
Как чист и прекрасен тут воздух, как легко дышится им!
Там, откуда я бежал, все пахло притираниями, пряностями, вином, изобилием, ленью.
Как я ненавидел этот мир богачей, распутников, игроков!
Как я ненавидел самого себя за то, что так долго оставался в этом ужасном мире!
Сколько зла я сам себе причинил, как я себя ограблял, отравлял, терзал, как состарил себя, каким стал злым!
Нет, никогда не стану воображать, как бывало раньше, что Сиддхартха человек мудрый.
Но одно я хорошо сделал, за одно я должен похвалить себя – за то, что я перестал ненавидеть и причинять зло самому себе, что я покончил с той безумной и пустой жизнью.
Хвала тебе, Сиддхартха, – после стольких лет, проведенных самым безрассудным образом, ты снова наконец напал на хорошую мысль, совершил нечто дельное: ты услыхал пение птички в своей груди и последовал ее голосу!
Так он хвалил себя, радовался своему поступку, и с любопытством прислушивался к своему желудку, ворчавшему от голода.
Порядочная доля страдания и муки – чувствовал он – изжита им до конца за последнее время; до отчаяния, до смерти чуть не довела его та жизнь.
Но теперь все обстоит отлично.
Он мог еще долго оставаться у Камасвами, наживать деньги, расточать их, ублажать свое тело и давать своей душе погибать от жажды. Еще долго мог бы он прожить в этом покойном, так мягко выстланном аду, не случись того, что с ним было: не настань тот миг полнейшей безнадежности и отчаяния, тот страшный миг, когда он висел над рекой и готов был уничтожить себя.
Что он пережил это отчаяние, это глубочайшее отвращение и все?таки не поддался ему, что птичка – этот бодрый источник и внутренний голос – еще жива в нем – вот что так радовало его, вот чему он улыбался, вот отчего так сияло лицо его под поседевшими волосами!
– Хорошо, – думал он, – изведать самому все то, что надо знать.
Что мирские удовольствия и богатства не к добру – это я знал еще ребенком.
Знал?то давно, да убедился лишь теперь.
И теперь я знаю это не только понаслышке, я убедился в этом собственными глазами, собственным сердцем, собственным желудком.
Благо мне, что я это знаю!
Долго еще он размышлял о совершившейся в нем перемене и прислушивался к радостно распевавшей в нем птичке.
Но разве эта птичка не умерла в нем, разве он не чувствовал ее смерти?
Нет, что?то другое умерло в нем, нечто такое, что уже давно жаждало смерти.
Уж не то ли самое, что он когда?то, в годы своего пламенного подвижничества, хотел убить в себе?
Уж не его ли это Я, его маленькое, тревожное и гордое Я, с которым он боролся столько лет, и которое каждый раз заново одерживало над ним победу? То Я, которое после каждой попытки умерщвления снова оживало, запрещало радость, испытывало страх?
Уж не оно?то ли наконец умерло сегодня, вот здесь, в лесу, у этой прелестной реки?
И не потому ли, что оно умерло, он чувствовал себя сегодня, как дитя, был так полон доверия, радости, так чужд страху?
Теперь только стал Сиддхартха догадываться, почему, будучи брахманом и подвижником, он тщетно боролся с этим Я.
В этой борьбе его чрезмерное знание – слишком много он заучил священных стихов и правил для жертвоприношений, – чрезмерное самоистязание и усердие только были ему помехой.
Он был тогда полон высокомерия – ведь он всегда был самый умный, самый старательный, всегда на шаг впереди всех, всегда в нем преобладало духовное начало, всегда в нем чувствовался священник или мудрец.
В это?то священничество, в это?то высокомерие и духовность и заползло его Я, там оно засело крепко и росло, в то время, как он воображал, что умерщвляет его постом и покаянием.
Теперь он убедился, что прав был тот внутренний голос, который говорил ему, что никакой учитель не приведет его к искуплению.
Оттого?то он и должен был уйти в мир, расточать свои силы на наслаждения и власть, на женщин и деньги, должен был стать торгашом, игроком в кости, пьяницей и корыстолюбцем, пока не умер в нем священник и монах.