Рану обмыли, но она уже успела почернеть и кожа вздулась.
Камале влили в рот лекарство, и она очнулась. Она лежала на ложе Сиддхартхи, в хижине, а над ней склонился человек, который когда?то так сильно любил ее.
Ей показалось, что она видит все это во сне. С улыбкой глядела она в лицо друга, но понемногу пришла в себя, вспомнила об укусе и с тревогой спросила о мальчике. – Он тут, не беспокойся! – сказал Сиддхартха.
Камала взглянула ему в глаза.
Она с трудом ворочала языком, парализованным ядом.
– Ты постарел, милый, – сказала она, – ты совсем седой.
Но ты похож на того молодого саману, который когда?то, почти нагишом, с запыленными ногами, пришел ко мне в сад.
Ты теперь походишь на него гораздо больше, чем тогда, когда ты покинул меня и Камасвами.
Глазами ты похож на него, Сиддхартха.
Увы, и я постарела, очень постарела. Ты узнал меня все?таки?
Сиддхартха улыбнулся:
– Я тотчас же узнал тебя, милая Камала.
– А его ты узнал? – сказал она, указывая на мальчика. – Это твой сын.
Глаза ее приняли блуждающее выражение и скоро закрылись.
Мальчик заплакал. Сиддхартха взял его на колени, дал ему поплакать, гладил ему волосы и, глядя на это детское лицо, вспомнил одну из брахманских молитв, которую заучил когда?то, когда сам был маленьким мальчиком.
Медленно, нараспев, он стал произносить ее вслух, слова сами собою всплывали в его памяти.
И под его напев мальчик успокоился, перестал плакать и, только изредка всхлипывая, заснул на его коленях.
Сиддхартха положил его на постель Васудевы.
Последний стоял у очага и варил рис.
Сиддхартха кинул ему взгляд, на который тот ответил улыбкой.
– Она умрет, – шепотом сказал Сиддхартха.
Васудева кивнул головой. По его приветливому лицу пробегал отблеск горевшего на очаге огня.
Еще один раз Камала пришла в сознание.
Лицо ее исказилось болью. Сиддхартха читал ее страдания на ее губах, на побледневших щеках.
Тихо читал он их, не спуская глаз, и ждал, погруженный в ее страдания.
Камала почувствовала это, и глазами искала взгляда.
Уловив его, она проговорила:
– Теперь я вижу, что и глаза твои изменились: они теперь совсем иные.
Почему же я, однако, узнаю, что ты Сиддхартха?
Это ты и как будто не ты.
Сиддхартха не отвечал. Глаза его безмолвно глядели в ее глаза.
– Ты достиг своей цели? – спросила она. – Ты обрел мир?
Он улыбнулся и положил свою руку на ее руку.
– Я вижу, – сказала она. – Я вижу это.
И я обрету мир.
– Ты обрела его, – шепотом проговорил Сиддхартха.
Камала продолжала, не отрываясь, глядеть ему в глаза.
Она думала о том, что вот она шла к Гаутаме, чтобы увидеть лицо Совершенного, чтобы подышать исходящим от него миром, а вместо того нашла Сиддхартху, и что это так же хорошо, как если бы она видела самого Гаутаму.
Она хотела сказать это Сиддхартхе. Но язык уже не повиновался ей.
Молча глядела она на Сиддхартху, и он видел по ее глазам, что жизнь в ней угасает.
Когда взгляд ее в последний раз выразил страдание и потух, когда последняя судорога пробежала по ее телу, Сиддхартха сам закрыл ей глаза.
Долго сидел он и глядел на ее точно заснувшее лицо.
Долго созерцал он ее рот, ее старый усталый рот со сжатыми губами и вспомнил, что когда?то, в весну своей жизни, сравнил этот рот с только что раскрывшейся смоквой.
Долго сидел он, читал в бледном лице, в его усталых складках, впитывал в себя черты покойной, видел себя самого лежащим в таком же положении, таким же побелевшим и угасшим и в то же самое время видел и свое, и ее лицо молодыми, с алыми губами, с горящими глазами, и его всецело охватило чувство одновременности настоящего и прошлого, чувство вечности.
Глубоко, глубже, чем когда?либо, он почувствовал в этот час неуничтожаемость всякой жизни, вечность каждого мгновения.
Когда он поднялся с места, Васудева предложил ему при готовленного им рису.
Но Сиддхартха отказался.
В сарае, где помещалась их коза, оба старика устроили себе постель на соломе, и Васудева лег спать.
Сиддхартха же вышел и просидел всю ночь перед хижиной, прислушиваясь к шуму реки, окруженный волнами прошлого, в одно и то же время переживая все периоды своей жизни.
От времени до времени он вставал, подходил к дверям и прислушивался, спит ли мальчик.