Оттого?то всякие учения ничего для меня не стоят; они не обладают ни твердостью, ни мягкостью, у них нет цветов, запаха и вкуса, нет граней – они представляют одни лишь слова.
Быть может, именно это, именно обилие слов мешало тебе обрести душевный мир.
Ведь искупление и добродетель, Сансара и Нирвана – также одни только слова.
Нет такой вещи, которую можно назвать Нирваной. Есть только слово Нирвана.
– Нирвана не одно только слово, друг мой, – заметил Говинда. – Это мысль.
– Мысль – пожалуй, – продолжал Сиддхартха. – Только признаюсь тебе, мой милый: я не вижу большого различия между мыслями и словами.
Откровенно говоря, я не придаю особого значения и мыслям.
Для меня важнее вещь.
Здесь, на этом перевозе, например, моим предшественником и учителем был святой человек, который много лет верил в одну только реку, другой религии у него не было.
Он заметил, что река имеет голос, и стал прислушиваться к нему. Этот голос стал его учителем и руководителем, сама река представлялась ему божеством. В течение многих лет он и не подозревал, что каждый ветерок, каждое облако, каждая птица или жук в такой же степени божественны, столько же знают и могут научить, как почитаемая им река.
Но к тому времени, как этот святой ушел в леса, он уже знал все, знал больше, чем я или ты, и без помощи учителей и книг – только потому, что верил в реку.
Говинда же возразил:
– Но разве то, что ты называешь «вещами», представляет что?нибудь действительно существующее, имеет реальность?
Не являются ли они только обманчивыми, призрачными образами Майи?
Разве твой камень, твое дерево, твоя река – реально существующие вещи?
– И это меня мало тревожит, – ответил Сиддхартха. – Пусть вещи имеют только кажущееся бытие. Но ведь в таком случае и мое бытие есть только кажущееся – значит, в том и в другом случае, они одинаково сродни мне.
Оттого?то я и отношусь к ним с любовью и уважением.
Оттого?то я и могу любить их.
А вот наконец и мое учение, над которым ты, наверное, будешь смеяться: Любовь, о Говинда, по?моему важнее всего на свете.
Познать мир, объяснить его, презирать его – все это я предоставляю великим мыслителям.
Для меня же важно только одно – научиться любить мир, не презирать его, не ненавидеть его и себя, а смотреть на него, на себя и на все существа с любовью, с восторгом и уважением.
– Это я понимаю, – сказал Говинда. – Но именно это Возвышенный признал заблуждением.
Он предписывает доброжелательность, терпимость, кротость, снисходительность, но не любовь. Он запретил нам отдавать наше сердце любви к земному.
– Знаю, – сказал Сиддхартха, и улыбка засияла на его лице. – Я знаю это, Говинда.
Вот мы и забрели с тобой в дебри мнений, в спор из?за слов.
Не могу отрицать, мои слова о любви как будто находятся в противоречии со словами Гаутамы.
Оттого я и не доверяю словам. Но это противоречие только кажущееся.
Я знаю, что я совершенно согласен с Гаутамой.
Возможно ли, чтобы не знал любви тот, кто познав всю бренность и ничтожность человеческого бытия, тем не менее настолько любил людей, что посвятил долгую, тяжелую жизнь исключительно тому, чтобы помочь им, просветить их.
И в нем, в твоем великом учителе, дело мне милее слов, его жизнь и дела важнее его речей, движение его руки важнее его мнений.
Не в словах и мыслях вижу я его величие, а в делах и в жизни.
Долго молчали оба старика.
Наконец Говинда произнес с прощальным поклоном:
– Благодарю тебя, Сиддхартха, за то, что ты высказал мне некоторые из своих мыслей.
Они кажутся мне несколько странными, я не все сразу и понял.
Но как бы то ни было, я благодарен тебе и желаю тебе спокойных дней.
Про себя же он подумал: "Странный человек – этот Сиддхартха! Странные у него мысли, и нелепо звучит его учение.
Не таково чистое учение Возвышенного. Последнее яснее, чище, понятнее, в нем нет ничего странного, нелепого или смешного.
Но совсем иными, не похожими на его мысли кажутся мне руки и ноги Сиддхартхи, его глаза, его лоб, его дыхание, его улыбка, его поклон и походка.
Ни разу с тех пор, как возвышенный Гаутама ушел в Нирвану, ни разу не встречал я человека, при виде которого я бы почувствовал – вот святой.
Один только Сиддхартха внушает мне такое чувство.
Пусть его учение звучит странно, пусть его слова кажутся нелепыми – но его взгляд и рука, его кожа и волосы – все в нем сияет такой чистотой, таким спокойствием, такой ясностью, кротостью и святостью, каких я не видел ни у кого из людей с тех пор, как умер последней человеческой смертью наш Возвышенный Учитель.
С такими мыслями в голове, с противоречивым чувством в сердце, Говинда еще раз склонился перед Сиддхартхой.
Побуждаемый любовью, он низко склонился перед спокойно сидящим.
– Сиддхартха, – сказал он, – мы с тобой уже старики.
Вряд ли мы еще раз увидим друг друга в этом образе.
Я вижу, возлюбленный, что ты обрел покой.
Я же, признаюсь, его не нашел.
Скажи мне, почитаемый, еще одно слово, напутствуй меня чем?нибудь таким, что было бы доступно моему уму.
Тяжел и мрачен бывает по временам мой путь, о Сиддхартха!