– Многое мы узнали, Сиддхартха, и многое еще остается нам узнать.
Нет, мы не вертимся в круге, мы поднимаемся вверх. Наш круг – это спираль, на несколько ступеней мы уже поднялись выше.
И сказал Сиддхартха: – Сколько по?твоему лет старейшему самане, нашему достопочтенному учителю?
Ответил Говинда:
– Лет шестьдесят, верно, будет ему.
А Сиддхартха на это:
– Шестьдесят лет прожил он на свете, а Нирваны не достиг.
Он проживет и семьдесят, и восемьдесят. И мы с тобой проживем столько же, будем подвигаться, будем поститься и размышлять, а Нирваны все?таки не достигнем, – ни он, ни мы.
О Говинда, сдается мне, из всех саман, существующих в мире, быть может, ни один не достигнет Нирваны.
Мы тешим себя надеждами, мы приобретаем знания и умения, которыми сами себя дурачим.
Но того, что одно только и является существенным, – настоящего пути мы не находим.
– Не говори таких страшных слов, о Сиддхартха! – сказал Говинда. – Возможно ли, чтобы среди стольких ученых мужей, среди брахманов и стольких ищущих и подвигающихся святых мужей ни один не нашел настоящего пути?
Сиддхартха же голосом, в котором звучало столько же печали, сколько насмешки – тихим, немного печальным, немного насмешливым голосом, ответил:
– Скоро, о Говинда, друг твой оставит стезю саман, по которой так долго шел вместе с тобой.
Я томлюсь жаждой, о Говинда, а на этом долгом пути, пройденном вместе с саманами, я ни капли не утолил этой жажды.
Все время я жаждал познания, все время меня осаждали вопросы.
Год за годом расспрашивал я брахманов, вопрошал священные Веды, обращался к благочестивым саманам – год за годом… Быть может, о Говинда, было столько же умно и целесообразно и обращаться с такими вопросами к птице?носорогу или к шимпанзе.
Сколько времени я потратил и все еще трачу на учение, а пришел лишь к тому выводу, что ничему нельзя научиться.
Мне кажется, на самом деле нет ничего такого, что мы называем «учением»: есть только, о друг мой, знание, и оно везде, оно – Атман, оно во мне и в тебе, и в каждом существе.
И у меня является мысль, что этому знанию ничто так не враждебно, как желание знать, как учение…
Но тут Говинда остановился среди дороги, воздел руки к небу и проговорил:
– Не пугай, о Сиддхартха, своего друга такими речами!
Воистину, твои слова пробуждают тревогу в моем сердце.
Подумай только: к чему же тогда все благочестивые молитвы, к чему высокопочтенное сословие брахманов, что толку в святости саманой, если, как ты говоришь, ничему нельзя научиться?
Что же, Сиддхартха, станется со всем, что на земле почитается священным, ценным, достойным уважения?
И Говинда тихо, про себя, проговорил стих из Упанишад:
Кто мыслями, с чистой душой, погрузится в Атмана, Словами не выразить сердца его блаженство.
Сиддхартха же молчал.
Он обдумывал слова, сказанные ему Говиндой, и старался продумать их до конца.
– Да, – размышлял он, стоя с опушенной головой, – что же в таком случае остается от всего, что кажется нам священным?
Что вообще остается?
Что сохраняет свое значение?
И он покачал головой.
Однажды, когда оба юноши пробыли уже около трех лет у саман, разделяя с ними их подвижническую жизнь, до них какими?то путями дошла не то подлинная весть, не то слух, молва: будто явился некто, прозванный Гаутамой, Возвышенным. Буддой, и будто этот некто преодолел в себе страдания мира и остановил колесо возрождений.
Окруженный учениками, он странствует по земле, возвещая свое учение – нищий, не имеющий ни дома, ни жены, в желтой одеянии аскета, но с ясным челом, блаженный. И брахманы и князья склоняются пред ним и становятся его учениками.
Эта молва, этот слух, эта сказка то и дело возникали вновь, звучали то здесь, то там. В городах об этом говорили брахманы, в лесу саманы. Снова и снова имя Гаутамы?Будды доходило до юношей, поминаемое то добром, то злом, сопровождаемое то славословиями, то хулой.
Подобно тому, как в стране, опустошаемой чумой, когда возникает слух, что там?то и там?то находится человек, мудрец ученый, который одним только словом или дуновением уст своих в состоянии излечить всякого заболевшего чумой – слух этот быстро разносится повсюду, все говорят о нем: одни с верой, другие с сомнением, третьи тотчас же пускаются в путь, чтобы разыскать этого мудреца, этого спасителя, – так точно пронеслась по стране эта благоуханная молва о Гаутаме?Будде, мудреце из рода Шакья.
Этот Будда, по словам верующих, обладал высшим знанием, он сохранил память о своих прежних существованиях, он достиг Нирваны и никогда больше не должен будет вернуться в круговорот, никогда не погрузится вновь в мутный поток перевоплощений.
Много чудного и невероятного рассказывалось о нем – будто он творит чудеса, будто он поборол дьявола и беседует с богами.
Враги же и неверующие говорили, что этот Гаутама – тщеславный совратитель, что он проводит свои дни в излишествах, презирает жертвоприношения, что он не обладает никакой ученостью, не признает подвижничества и истязания плоти.
Дивно звучала молва о Будде, какими?то чарами веяло от рассказов о нем.
Ведь мир в самом деле страдал недугом. Тяжелым бременем была жизнь, а тут, в этой молве, словно забил целебный родник, зазвучала благая весть, полная утешений и высоких обетовании.
Везде, куда только проникал слух о Будде, во всех странах Индии юноши приходили в возбуждение, сердца их наполнялись томлением и надеждой. В городах и селах сыновья брахманов радушно принимали всякого странника и пришельца, если он приносил какую?нибудь весть о нем, о Возвышенном, о Шакьямуни.
И к саманам в лесу, к Сиддхартхе и Говинде, проникла эта весть, – проникала медленно, по капле, но каждая капля была чревата надеждой, каждая капля была чревата сомнением.
Между собой оба друга мало говорили об этом, так как старейший из саман относился неприязненно к этой молве.
Он слышал, что этот якобы Будда раньше был аскетом и жил в лесу, но потом вернулся к мирской жизни и наслаждениям, и это внушило ему дурное мнение о Гаутаме.
– О Сиддхартха, – сказал однажды Говинда своему другу, – я сегодня был в деревне, и один брахман предложил мне войти к нему в дом.
Там оказался сын брахмана из Магадхи, который видел Будду собственными глазами и слышал его проповедь.
Поистине, у меня дыхание сперлось в груди, и я подумал: «О, если бы и я, если бы мы оба, Сиддхартха и я, сподобились услышать учение из уст Того Совершенного!»
Скажи, друг мой, не пойти ли и нам туда, чтобы слушать проповедь самого Будды?