Жена за него и обход делала.
Другой будочник, что поближе к станции, был человек молодой, из себя худой и жилистый.
Встретились они с Семеном в первый раз на полотне, посередине между будками, на обходе; Семен шапку снял, поклонился.
- Доброго, - говорит, - здоровья, сосед.
Сосед поглядел на него сбоку.
- Здравствуй, - говорит. Повернулся и пошел прочь.
Бабы после между собою встретились.
Поздоровалась Семенова Арина с соседкой; та тоже разговаривать много не стала, ушла.
Увидел раз ее Семен.
- Что это, - говорит, - у тебя, молодица, муж неразговорчивый?
Помолчала баба, потом говорит:
- Да о чем ему с тобой разговаривать?
У всякого свое...
Иди себе с богом.
Однако прошло еще времени с месяц, познакомились.
Сойдутся Семен с Василием на полотне, сядут на край, трубочки покуривают и рассказывают про свое житье-бытье.
Василий все больше помалчивал, а Семен и про деревню свою и про поход рассказывал.
- Немало, - говорит, - я горя на своем веку принял, а веку моего не бог весть сколько.
Не дал бог счастья. Уж кому какую талан-судьбу господь даст, так уж и есть.
Так-то, братец, Василий Степаныч.
А Василий Степаныч трубку об рельс выколотил, встал и говорит:
- Не талан-судьба нас с тобою век заедает, а люди.
Нету на свете зверя хищнее и злее человека.
Волк волка не ест, а человек человека живьем съедает.
- Ну, брат, волк волка ест, это ты не говори.
- К слову пришлось, и сказал.
Все-таки нету твари жесточе.
Не людская бы злость да жадность - жить бы можно было.
Всякий тебя за живое ухватить норовит, да кус откусить, да слопать.
Задумался Семен.
- Не знаю, - говорит, - брат. Может, оно так, а коли и так, так уж есть на то от бога положение.
- А коли так, - говорит Василий, - так нечего нам с тобой и разговаривать.
Коли всякую скверность на бога взваливать, а самому сидеть да терпеть, так это, брат, не человеком быть, а скотом.
Вот тебе мой сказ.
Повернулся и пошел, не простившись.
Встал и Семен.
- Сосед, - кричит, - за что же ругаешься?
Не обернулся сосед, пошел.
Долго смотрел на него Семен, пока на выемке на повороте стало Василия не видно.
Вернулся домой и говорит жене:
- Ну, Арина, и сосед же у нас: зелье, не человек.
Однако не поссорились они; встретились опять и по-прежнему разговаривать стали, и все о том же.
- Э, брат, кабы не люди... не сидели бы мы с тобою в будках этих, - говорит Василий.
- Что ж в будке... ничего, жить можно.
- Жить можно, жить можно...
Эх, ты!
Много жил, мало нажил, много смотрел, мало увидел.
Бедному человеку, в будке там или где, какое уж житье!
Едят тебя живодеры эти.
Весь сок выжимают, а стар станешь - выбросят, как жмыху какую, свиньям на корм.