В тот вторник, когда у вас был, хромал, а теперь хоть за зайцем готов...
Хоть еще сто лет жить.
Одна только беда -- недостатки наши.
И здоров, а для чего здоровье, если жить не на что?
Нужда одолела пуще болезни...
К примеру взять хоть бы такое дело...
Теперь время овес сеять, а как его посеешь, ежели семенов нет?
Нужно бы купить, а денег... известно, какие у нас деньги...
-- Я вам дам овса, Кузьма Кузьмич...
Сидите, сидите!
Вы так меня порадовали, такое удовольствие мне доставили, что не вы, а я должна вас благодарить!
-- Радость вы наша!
Создаст же господь такую доброту!
Радуйтесь, матушка, на свои добрые дела глядючи!
А вот нам, грешным, и порадоваться у себя не на что...
Люди мы маленькие, малодушные, бесполезные... мелкота...
Одно звание только, что дворяне, а в материальном смысле те же мужики, даже хуже...
Живем в домах каменных, а выходит один мираж, потому -- крыша течет...
Не на что тесу купить.
-- Я дам вам тесу, Кузьма Кузьмич.
Замухришин выпрашивает еще корову, рекомендательное письмо для дочки, которую намерен везти в институт, и... тронутый щедротами генеральши, от наплыва чувств всхлипывает, перекашивает рот и лезет в карман за платком...
Генеральша видит, как вместе с платком из кармана его вылезает какая-то красная бумажка и бесшумно падает на пол.
-- Во веки веков не забуду... -- бормочет он. -- И детям закажу помнить, и внукам... в род и род...
Вот, дети, та, которая спасла меня от гроба, которая...
Проводив своего пациента, генеральша минуту глазами, полными слез, глядит на отца Аристарха, потом ласкающим, благоговеющим взором обводит аптечку, лечебники, счета, кресло, в котором только что сидел спасенный ею от смерти человек, и взор ее падает на оброненную пациентом бумажку.
Генеральша поднимает бумажку, разворачивает ее и видит в ней три крупинки, те самые крупинки, которые она дала в прошлый вторник Замухришину.
-- Это те самые... -- недоумевает она. -- Даже бумажка та самая...
Он и не разворачивал даже!
Что же он принимал в таком случае?
Странно...
Не станет же он меня обманывать!
И в душу генеральши, в первый раз за все десять лет практики, западает сомнение...
Она вызывает следующих больных и, говоря с ними о болезнях, замечает то, что прежде незаметным образом проскальзывало мимо ее ушей.
Больные, все до единого, словно сговорившись, сначала славословят ее за чудесное исцеление, восхищаются ее медицинскою мудростью, бранят докторов-аллопатов, потом же, когда она становится красной от волнения, приступают к изложению своих нужд.
Один просит землицы для запашки, другой дровец, третий позволения охотиться в ее лесах и т. д.
Она глядит на широкую, благодушную физиономию отца Аристарха, открывшего ей истину, и новая истина начинает сосать ее за душу.
Истина нехорошая, тяжелая...
Лукав человек!