Животные прислушались, а затем наступило молчание.
Мюриель начала складывать буквы в слова.
Но Бенджамин оттолкнул ее и среди мертвого молчания прочел:
«Альфред Симмонс. Скотобойня и мыловарня.
Торговля шкурами, костями и мясом.
Корм для собак».
Не понимаете, что это значит?
Они продали Боксера на живодерню!
Крик ужаса вырвался у всех животных.
В эту минуту мужчина на облучке хлестнул лошадей, и фургон медленно двинулся по двору.
Рыдая, животные сопровождали его.
Кловер приложила все силы и настигла его.
«Боксер! — закричала она.
— Боксер!
Боксер!
Боксер!»
И в эту минуту, словно слыша что-то в окружающем шуме, из заднего окошечка фургона показалась физиономия Боксера с белой полосой поперек морды.
— Боксер! — закричала Кловер страшным голосом.
— Боксер!
Прыгай!
Скорее!
Они везут тебя на смерть!
Все животные подняли крик:
«Прыгай, Боксер, прыгай!»
Но фургон уже набрал скорость и оторвался от них.
Осталось неясным, понял ли Боксер, что ему хотела сказать Кловер.
Но он исчез из заднего окошечка, и внутри фургона раздался грохот копыт.
Боксер пытался вырваться на свободу.
Были мгновения, когда казалось — еще несколько ударов, и под копытами Боксера фургон разлетится в щепки.
Но увы! — силы уже покинули его, и звук копыт с каждым мгновением становился все слабее, пока окончательно не смолк.
В отчаянии животные попытались обратиться к двум лошадям, тащившим фургон.
«Товарищи! Товарищи! — кричали они.
— Вы же везете на смерть своего брата!»
Но тупые создания, слишком равнодушные, чтобы понять происходящее, лишь прижали уши и ускорили шаг.
Боксер больше не появлялся в окошечке.
Слишком поздно спохватились животные, что можно было помчаться вперед и запереть ворота. Фургон уже миновал их и быстро исчез за поворотом дороги.
Никто больше не видел Боксера.
Через три дня было объявлено, что он умер в госпитале Уиллингдона, несмотря на все усилия, которые прилагались для спасения его жизни.
Визгун явился рассказать всем об этом.
Он был, по его словам, рядом с Боксером в его последние часы.
— Это было самое волнующее зрелище, которое я когда-либо видел, — сказал Визгун, вздымая хвостик и вытирая слезы.
— Я был у его ложа до последней минуты.
И в конце, когда у него уже не было сил говорить, он прошептал мне на ухо, что единственное, о чем он печалится, уходя от нас, — это неоконченная мельница.
«Вперед, товарищи! — прошептал он.
— Вперед во имя восстания.
Да здравствует скотский хутор!
Да здравствует товарищ Наполеон!
Наполеон всегда прав».
Таковы были его последние слова, товарищи.
После этого сообщения настроение Визгуна резко изменилось.