Он замолчал и подозрительно огляделся, прежде чем снова начать речь.
До него дошли, сказал он, те глупые и злобные слухи, которые распространялись во время отъезда Боксера.
Кое-кто обратил внимание, что на фургоне, отвозившем Боксера, было написано
«Скотобойня» и с неоправданной поспешностью сделал вывод, что Боксера отправляют к живодеру.
Просто невероятно, сказал Визгун, что среди нас могут быть такие легковерные паникеры.
Неужели, — вскричал он, вертя хвостиком и суетясь из стороны в сторону, — неужели они разбираются в делах лучше их обожаемого вождя, товарища Наполеона?
А на самом деле объяснение значительно проще.
В свое время фургон действительно принадлежал скотобойне, а потом его купила ветеринарная больница, которая еще не успела закрасить старую надпись.
Вот откуда и возникло недоразумение.
Слушая это, животные испытали огромное облегчение.
А когда Визгун приступил к подробному описанию того, как на своем ложе отходил Боксер, об огромной заботе, которой он был окружен, о дорогих лекарствах, за которые Наполеон, не задумываясь, выкладывал деньги, у них исчезли последние сомнения, и печаль из-за того, что они расстались со своим товарищем, уступила место мыслям, что он умер счастливым.
Наполеон сам лично явился на встречу в следующее воскресенье и произнес краткую речь в честь Боксера.
К сожалению, сказал он, невозможно захоронить на ферме останки нашего товарища, но он уже приказал сплести большой лавровый венок и возложить его на могилу Боксера.
Через несколько дней свиньи предполагают устроить банкет в честь Боксера.
Наполеон закончил свое выступление напоминанием о двух фразах Боксера:
«Я буду работать еще больше» и
«Товарищ Наполеон всегда прав». Эти слова, сказал он, каждый должен воспринять до глубины души, как свои собственные.
В день, назначенный для банкета, из Уиллингдона приехал фургон лавочника и доставил на ферму большой деревянный ящик.
Ночью с фермы раздавались звуки нестройного пения, которые перешли в нечто, напоминаюшее жестокую драку и около одиннадцати завершились звоном разбитого стекла.
До полудня следующего дня никто не показывался во дворе фермы, и ходили упорные слухи, что свиньи откуда-то раздобыли деньги, на которые было куплено виски.
Глава X
Шли годы.
Приходили и уходили весны и осени. Уходили те, кому пришел срок их короткой жизни на земле.
Настало время, когда не осталось почти никого, кто помнил бы былые дни восстания, кроме Кловер, Бенджамина, ворона Мозуса и некоторых свиней.
Скончалась Мюриель; не было уже Блюбелл, Джесси и Пинчера.
Умер и Джонс — он скончался где-то далеко, в лечебнице для алкоголиков.
Был забыт Сноуболл.
Был забыт и Боксер — всеми, кроме некоторых, кто еще знал его.
Кловер превратилась в старую кобылу с негнущимися ногами и гноящимися глазами.
Она достигла пенсионного возраста два года назад, но никто из животных так пока и не вышел на пенсию.
Разговоры, что угол пастбища будет отведен для тех, кто имеет право на заслуженный отдых, давно уже кончились.
Наполеон стал матерым боровом весом в полтора центнера.
Визгун так растолстел, что с трудом мог открывать глаза.
Не изменился только старый Бенджамин; у него только поседела морда, и после смерти Боксера он еще больше помрачнел и замкнулся.
На ферме теперь жило много животных, хотя прирост оказался не так велик, как ожидалось в свое время.
Для многих появившихся на свет восстание было далекой легендой, рассказы о котором передавались из уст в уста, а те, кто был куплен, никогда не слышали о том, что было до их появления на ферме.
Кроме Кловер, на ферме теперь жили еще три лошади.
Это были честные создания, добросовестные работники и хорошие товарищи, но отличались они крайней глупостью.
Никто из них не освоил алфавит дальше буквы «B».
Они соглашались со всем, что им рассказывали о восстании и принципах анимализма, особенно, если это была Кловер, к которой они относились с сыновьим почтением; но весьма сомнительно, понимали ли они что-нибудь.
Ферма процветала, на ней царил строгий порядок, она даже расширилась за счет двух участков, прикупленных у мистера Пилкингтона.
Наконец мельница была успешно завершена, и теперь ферме принадлежали веялка и элеватор, не говоря уж о нескольких новых зданиях.
Уимпер купил себе двуколку.
Правда, электричества на ферме так и не появилось.
На мельнице мололи муку, что давало ферме неплохие доходы.
Животным пришлось немало потрудиться не только на строительстве мельницы; было сказано, что придется еще ставить динамомашину.
Но о том изобилии, о котором когда-то мечтал Сноуболл — электрический свет в стойлах, горячая и холодная вода, трехдневная рабочая неделя, — больше не говорилось.
Наполеон отказался от этих идей, как противоречащих духу анимализма.
Истина, сказал он, заключается в непрестанном труде и умеренной жизни.
Порой начинало казаться, что хотя ферма богатеет, изобилие это не имеет никакого отношения к животным — кроме, конечно, свиней и собак.