– Но почему Жозефина?
Почему она взяла с собой Жозефину? – сказала она.
– Почему она вообще это сделала?
Чем это объяснить?…
Я еще не докончил фразы, как уже знал ответ.
Мне ясно представилась целиком вся картина.
Я понял, что все еще держу в руке второе письмо.
Взглянув на него, я увидел свое имя.
Оно было тверже и тяжелее, чем первое.
Я знал, что в нем содержится, до того как вскрыл.
Я разорвал конверт, и из него выпала черная записная книжечка Жозефины.
Я поднял ее с пола – она раскрылась на первой странице.
Откуда-то издалека до меня донесся голос Софии, ясный и сдержанный:
– Мы все неправильно понимали… Это не Эдит.
– Не Эдит, – сказал я.
София подошла ко мне совсем близко… и прошептала:
– Это была Жозефина, да?
Мы вместе прочитали первую строчку в черной записной книжечке, выведенную еще не сформировавшимся детским почерком:
«Сегодня я убила дедушку».
26
Можно только удивляться, почему я был так слеп.
Истина буквально рвалась наружу, и, если вдуматься, одна лишь Жозефина отвечала всем отцовским характеристикам.
Ее тщеславие, постоянное важничанье, непомерная любовь к разговорам, бесконечные заявления о том, какая она умная и какая полиция глупая.
Я никогда не принимал ее всерьез, потому что она была еще ребенком.
Но дети ведь не раз совершали убийства, а в данном случае убийство было вполне в пределах ее возможностей.
Дед сам указал ей точный способ – он фактически дал ей в руки готовый план.
Единственное, что от нее требовалось, – не оставлять отпечатков пальцев, а этой науке легче легкого выучиться даже при самом поверхностном знакомстве с детективной литературой.
Все остальное – просто мешанина, почерпнутая из шаблонных романов.
Тут и записная книжечка, изыскания сыщика, тут и ее якобы подозрения, многозначительные намеки на то, что она не хочет говорить, пока до конца не уверена…
И наконец покушение на самое себя.
Почти невероятная операция, принимая во внимание то, что Жозефина могла легко погибнуть.
Но она чисто по-детски этого не учитывала.
Она была героиней, а героинь не убивают.
Здесь, однако, появились улики – комочки земли на сиденье старого стула в прачечной.
Жозефине и только Жозефине могло понадобиться влезть на стул и пристроить на двери мраморный брусок.
Он, очевидно, не один раз пролетал мимо (судя по вмятинам на полу), и она снова терпеливо взбиралась на стул и снова укладывала кусок мрамора на дверь, пользуясь шарфом, чтобы не оставлять отпечатков.
А потом, когда брусок упал, она едва избежала смерти.
Это была великолепная постановка – блестящее воплощение ее замысла: ей грозит опасность, она «что-то знает», на нее совершено покушение.
Теперь мне было ясно, что она нарочно привлекла мое внимание к чердаку и бакам, когда она там была.
Сама же она и устроила артистический беспорядок в своей комнате перед тем, как отправиться в прачечную.
Однако после возвращения из больницы, когда она узнала, что арестованы Бренда и Лоуренс, у нее появилась неудовлетворенность.
Расследование было закончено, и она, Жозефина, оказалась вне огней рампы.
Тогда она и выкрала дигиталис из комнаты Эдит и опустила таблетки в свой собственный стакан с какао, оставив его нетронутым на столе в холле.
Знала ли она, что няня его выпьет?
Вполне возможно.
Судя по ее словам в то утро, она не одобряла критического отношения к себе няни.
А няня, умудренная долголетним опытом общения с детьми, не могла ли она что-то заподозрить?… Мне кажется, няня знала, всегда знала, что Жозефина не совсем нормальная.
Раннее умственное развитие сочеталось в ней с отсталостью нравственного чувства.
Не исключено также, что в ее генах столкнулись разные наследственные факторы – то, что София назвала «семейной жестокостью».
Она унаследовала властную безжалостность бабушки с материнской стороны и безжалостный эгоизм Магды, которая видела всегда все только со своей колокольни.