Будучи чувствительной, как Филип, Жозефина страдала от клейма некрасивого, «приблудного» ребенка.
Несомненно и то, что ей передалась изначальная искривленная сущность старого Леонидиса.
Плоть от плоти своего деда, она напоминала его и умом и хитростью, но с той лишь разницей, что любовь его изливалась наружу, на его семью, а у нее лишь на самое себя.
Я решил, что старый Леонидис понял то, чего не понимал ни один член семьи – а именно, что Жозефина может быть источником опасности для других и в первую очередь для самой себя.
Он не пускал ее в школу, потому что опасался, что она может наделать бед.
Дома он мог укрыть и уберечь ее, и теперь мне стала понятна его настойчивая просьба к Софии последить за Жозефиной.
И не было ли продиктовано страхом за девочку неожиданное решение Магды отправить ее за границу?
Это мог быть и неосознанный страх, скорее неясный материнский инстинкт.
А как Эдит де Хевиленд?
Она, очевидно, что-то заподозрила… ее охватил страх, и в конце концов она поняла всю правду.
Я взглянул на письмо, которое все еще держал в руке.
«Дорогой Чарльз, это конфиденциально – для Вас… и для Софии, если Вы сочтете нужным дать ей это письмо.
Необходимо, чтобы кто-нибудь знал правду.
Я вкладываю в письмо то, что я нашла в пустой собачьей будке у черного входа.
Это подтвердило мои подозрения.
Действие, которое я собираюсь предпринять, можно судить двояко – не знаю, правильно я поступаю или нет.
Моя жизнь в любом случае близится к концу, и я не хочу, чтобы ребенок пострадал, по моему мнению, она пострадает, если ей придется держать земной ответ за то, что она совершила.
В помете всегда есть «бракованный» щенок.
Если я не права, Бог простит меня – я делаю это из любви.
Да благословит Господь вас обоих.
Эдит де Хевиленд». Я колебался только одну минуту, а затем вручил письмо Софии.
Вместе мы раскрыли Жозефинину черную книжечку.
«Сегодня я убила дедушку…»
Мы перевернули страницу.
Это было очень любопытное сочинение, особенно, как я себе представляю, интересное для психолога.
С поразительной откровенностью оно описывало ярость, которую вызывали любые препоны, чинимые эгоцентрическим желаниям.
Мотив преступления был изложен так по-детски и был настолько несоразмерен, что мог вызвать только жалость.
«Дедушка не позволяет мне брать уроки танцев, и поэтому я решила его убить.
Тогда мы поедем жить в Лондон, а мама не будет против танцев…»
Я привожу только несколько пассажей, но все они очень важны для понимания.
«Я не хочу ехать в Швейцарию и не поеду.
Если мама заставит меня, я ее тоже убью – только мне негде достать яд.
Может, я сама его сделаю. Из тисовых ягод.
Говорят, они тоже ядовитые.
Юстас меня сегодня очень разозлил.
Он говорит: я девчонка, и пользы от меня никакой, и моя сыщицкая работа дурацкая.
Небось он никогда не думал бы, что я дура, если бы знал, что я совершила убийство.
Мне нравится Чарльз, но он какой-то глупый.
Я еще не решила, на кого я свалю вину за преступление.
Может, на Бренду и Лоуренса… Бренда противная, говорит, что у меня не все дома, а Лоуренс мне нравится – он рассказал мне о Шарлотте Корде: она убила кого-то там в ванне.
Но сделала она это не очень-то умело…»
Последний абзац был весьма недвусмысленным:
«Я ненавижу няню… ненавижу… ненавижу.
Она говорит, что я еще маленькая.
Говорит, что я рисуюсь.
Это она подговаривает маму послать меня за границу… Я хочу ее тоже убить – я думаю, на это сгодится лекарство тети Эдит.
И если будет еще одно убийство, полиция вернется и снова станет очень интересно.
Няня умерла.
Я рада.
Я еще не решила, куда я спрячу пузырек с маленькими таблетками.