Я с облегчением перевел дух.
Что-то в суровой чистоте квартиры действовало на меня угнетающе.
Зато эта комната была сугубо индивидуальна.
Большое бюро с деревянной шторкой, беспорядочно набросанные на нем бумаги, старые трубки и табачный пепел.
Большие вытертые кресла.
Персидские ковры на полу.
На стенах выцветшие фотографии: школьники, игроки в крикет, военные; акварельные наброски пустынь, минаретов, а также парусники и морская тематика, морские закаты.
Словом, приятная комната, принадлежащая славному, дружелюбному, компанейскому человеку.
Роджер неловкими руками достал из стеклянного шкафчика и разлил по стаканам что-то, при этом скинув мимоходом с одного из стульев книги и бумаги.
– У меня тут полный ералаш.
Я начал разбирать завалы.
Уничтожаю старые бумаги.
Скажите, когда хватит.
Инспектор от выпивки отказался.
– Вы должны меня извинить, – продолжал Роджер.
Он принес мне стакан и, наливая, говорил с Тавернером, повернув назад голову: – Я не мог совладать с собой.
Он с виноватым видом оглянулся на дверь, но Клеменси Леонидис в комнате не было.
– Редкая женщина, – сказал он. – Я имею в виду мою жену.
Все это время она держится великолепно – великолепно!
Не могу выразить, как я восхищаюсь ею.
Она пережила тяжелый период – ужасающий.
Еще до того, как мы поженились.
Ее первый муж был прекрасный человек – прекрасной души, я имею в виду. Но очень хрупкого здоровья, туберкулез, сами понимаете.
Он занимался важной исследовательской работой по кристаллографии, если не ошибаюсь.
Работой, мало оплачиваемой и требующей большой затраты сил. Но он не хотел отступаться.
Она работала как вол, фактически содержала его и все это время знала, что он умирает.
И ни одной жалобы, ни намека на усталость.
Она всегда повторяла, что счастлива.
Потом он умер, и она очень тяжело переживала его смерть.
В конце концов она согласилась выйти за меня замуж.
Я был так рад дать ей немного покоя и счастья. Мне хотелось, чтобы она оставила институт, но она, разумеется, считала своим долгом продолжать работать – еще шла война. Но и сейчас она испытывает потребность в работе.
И она чудесная жена, о лучшей и мечтать нельзя.
Господи, как мне повезло!
Я на все для нее готов.
Тавернер ответил что-то приличествующее.
Затем принялся за свои обычные расспросы: когда он услыхал, что отцу плохо?
– За мной прибежала Бренда.
Отцу стало плохо, она сказала, что у него какой-то приступ.
Всего полчаса назад я сидел с моим дорогим отцом.
И все было в порядке.
Я бросился к нему.
Лицо у него посинело, он задыхался.
Я кинулся вниз, к Филипу.
Филип позвонил доктору.
Я… мы ничего не могли поделать.
Я, конечно, тогда и думать не думал, что тут какие-то фокусы.
Фокусы?
Я сказал – фокусы?
Господи, ну и слово выбрал.
С некоторым трудом мы с Тавернером выбрались наконец из насыщенной эмоциями атмосферы роджеровской комнаты и очутились опять на площадке лестницы.