– Уф! – с облегчением вздохнул Тавернер. – Какой контраст по сравнению с другим братцем. – И добавил без особой последовательности: – Занятно, как комнаты много говорят об их обитателях.
Я согласился с ним, и он продолжал:
– И еще занятно, как люди подбирают себе партнеров.
Я не совсем понял, кого он имел в виду – Клеменси и Роджера или Филипа и Магду.
Его слова были равно применимы к обеим парам.
И тем не менее оба брака можно было отнести к разряду счастливых.
Во всяком случае, брак Роджера и Клеменси.
– Я бы не сказал, что он похож на отравителя, а вы как считаете? – сказал Тавернер. – Так сразу на него не подумаешь.
А впрочем, никогда не угадаешь.
Вот она больше подходит на эту роль.
Она безжалостная.
Может, даже немного сумасшедшая.
И опять я согласился с ним.
– Правда, не думаю, – добавил я, – что она способна убить только из-за того, что не одобряет чьих-то жизненных позиций.
Но может быть, если она ненавидела старика… Впрочем, не знаю, совершаются ли убийства просто из одной только ненависти?
– Крайне редко, – отозвался Тавернер. – Сам я никогда с такими случаями не сталкивался.
Нет, думаю, нам надо держаться миссис Бренды.
Хотя, бог знает, найдем ли мы когда-нибудь доказательства.
8
Горничная отворила нам дверь в противоположное крыло.
При виде Тавернера у нее сделалось испуганное и в то же время слегка презрительное выражение лица.
– Хотите видеть хозяйку?
– Да, пожалуйста.
Она провела нас в большую гостиную и оставила одних.
Размеры комнаты были те же, что и у гостиной под ней.
Мебель была обита плотным кретоном веселой расцветки, на окнах висели полосатые шелковые портьеры.
Над камином я увидел портрет, который буквально приковал мой взгляд – и не только из-за мастерства художника, но также из-за притягательности изображенного лица.
Это был портрет старика в черной бархатной скуфейке, с темными пронзительными глазами и головой, глубоко ушедшей в плечи. Холст, казалось, излучал жизненную силу и энергию, исходившую от старика.
Сверкающие глаза глядели прямо в мои.
– Это он самый и есть, – проговорил инспектор Тавернер. – Писал художник Огастес Джон.
Личность, ничего не скажешь.
– Да, – согласился я, сознавая, что этот односложный ответ не отражает моих впечатлений.
Теперь я понял, что имела в виду Эдит де Хевиленд, говоря, что в доме без него пусто.
Это был тот самый человек, который построил скрюченный домишко, и теперь без него домишко утратил свой смысл.
– А вон его первая жена, портрет кисти Сарджента.
Я вгляделся в картину, висевшую в простенке между окнами.
Сарджент, как и на многих своих портретах, обошелся с оригиналом довольно жестоко.
Удлиненное лицо было, на мой взгляд, чрезмерно вытянутым и даже немного, что называется, лошадиным, хотя и чувствовалось, что художник при этом соблюдал верность натуре.
Красивое лицо, но безжизненное.
Неподходящая жена для маленького энергичного деспота, ухмыляющегося с портрета над камином.
Дверь открылась, и вошел сержант Лэм.
– Слуг я опросил, как мог, сэр, – доложил он. – Но без успеха.
Тавернер вздохнул.
Сержант Лэм достал записную книжку и уселся в дальнем конце комнаты, чтобы не мешать.
Дверь снова отворилась, и появилась вторая жена Аристида Леонидиса.
Черное, из очень дорогой ткани, просторное платье с закрытым воротом и длинными, до запястий, рукавами окутывало ее всю.
Она двигалась с ленивой грацией, и траур ей, безусловно, шел.
Лицо было хорошенькое, но пресное. Довольно густые каштановые волосы были уложены чересчур затейливо.
Она напудрила и нарумянила лицо и накрасила губы, но видно было, что она недавно плакала.
На шее у нее была нитка очень крупного жемчуга, на одной руке – кольцо с большим изумрудом, на другой – кольцо с громадным рубином.