Меня воспитывали как следует.
У родителей была мастерская, классная мастерская художественного рукоделия.
Я не из тех девиц, у которых полно дружков и они себя не соблюдают.
Но Терри – дело другое.
Терри был ирландец и уезжал за море… Он мне ни разу не написал… Словом, я вела себя как дура.
Вот почему я плакала – попалась точно какая-то посудомойка.
В голосе ее послышалось презрение, порожденное сознанием собственного превосходства.
– Аристид повел себя потрясающе.
Сказал, что все будет в порядке.
Сказал, что ему одиноко.
Что мы сразу поженимся.
Все было как сон.
Оказалось, что он и есть великий мистер Леонидис.
Владелец уймы лавок, и ресторанов, и ночных клубов.
Прямо как в сказке, правда?
– Сказка с плохим концом, – напомнил я сухо.
– Мы обвенчались в маленькой церкви в Сити – и уехали за границу.
– А ребенок?
По ее глазам я видел, что мысли ее возвращаются откуда-то издалека.
– Ребенка, как выяснилось, не было.
Произошла ошибка. – Она улыбнулась своей кривой, на одну сторону, улыбкой. – Я поклялась себе, что буду ему хорошей женой, и сдержала слово.
Я заказывала всякие блюда, которые он любил, носила цвета, которые ему нравились, и старалась угодить во всем.
И он был счастлив.
Только нам никак было не избавиться от его семейства.
Приезжали, нахлебничали, жили за его счет.
А старая мисс де Хевиленд – уж она-то должна была уехать, когда он женился.
Я так и сказала.
Но Аристид заявил:
«Она тут так давно живет, это теперь ее дом».
По правде говоря, ему нравилось, чтобы они все тут жили у него под боком, а он ими распоряжался.
Ко мне они относились по-свински, но он будто и не замечал, во всяком случае, не обращал внимания.
Роджер – тот меня просто ненавидит. Вы его уже видели?
Он всегда меня ненавидел.
А Филип вечно такой надутый, он вообще со мной не разговаривает.
Они все делают вид, будто это я его убила, но я не убивала, не убивала! – Она наклонилась вперед. – Ну поверьте мне!
Мне стало ее жаль.
Презрение, с каким семья Леонидис говорила о ней, их старание убедить себя, что убийство – дело ее рук, все их поведение показалось мне сейчас просто бесчеловечным.
Одинокая, беззащитная, затравленная женщина…
– А если не я, так они думают на Лоуренса, – продолжала она.
– Да, а что насчет Лоуренса?
– Мне ужасно жалко его.
Он такой хрупкий. На войну он идти не мог.
И не потому, что он трус, а потому, что чувствительный.
Я старалась подбадривать его, старалась, чтобы ему у нас было хорошо.
Ему приходится учить этих ужасных детей.
Юстас вечно над ним насмешничает, а Жозефина… Ну, вы ее видели.
Сами знаете, что это такое.
Я признался, что еще не видел Жозефины.
– Мне иногда кажется, что у девчонки не все винтики на месте.
Вечно подкрадывается, подслушивает, и вид у нее такой странный… У меня от нее мурашки по спине бегают.