Наследственность – занятная штука.
Возьми, к примеру, безжалостность де Хевилендов и беспринципность – назовем так – Леонидисов. В де Хевилендах ничего худого нет, так как они не беспринципные. А в Леонидисах нет, потому что они не злые. Но вообрази себе потомка, который унаследует обе черты – безжалостность и беспринципность. Понимаешь, что я хочу сказать?
Это был новый для меня ракурс.
– Насчет наследственности не ломай себе голову, не стоит, – посоветовал отец. – Тема слишком сложная, да и каверзная.
Нет, мой мальчик, отправляйся-ка просто туда и дай им всем выговориться.
Твоя София абсолютно права в одном: ни ей, ни тебе не годится ничего, кроме правды.
Вы должны знать определенно. – И он добавил, когда я уже выходил из комнаты: – Не забывай о девочке.
– О Жозефине?
То есть не дать ей заподозрить, чем я занимаюсь?
– Нет. Я хотел сказать, присматривай за ней.
Не хватает еще, чтобы с ней что-нибудь случилось.
Я непонимающе взглянул на него.
– Ну что же тут, Чарльз, непонятного.
По дому где-то бродит хладнокровный убийца.
А это дитя явно знает почти все, что там происходит.
– Да, она действительно все знала про Роджера, хоть и сделала неправильный вывод, решив, что Роджер мошенник.
Рассказ ее о подслушанном как будто вполне точен.
– Да-да.
Свидетельства детей всегда самые точные.
Я бы всегда охотно полагался на их показания.
Но для суда они не годятся.
Дети не выдерживают прямых вопросов, мямлят, выглядят несмышленышами и твердят «не знаю».
Но они на высоте, когда получают возможность порисоваться.
Именно это и проделывала перед тобой девчонка – рисовалась.
Ты выудишь из нее что-нибудь еще, если будешь продолжать в том же духе.
Не задавай ей вопросов.
Притворись, будто думаешь, что она ничего не знает.
Это ее подстегнет. – Он добавил: – Но присматривай за ней.
Она может знать чересчур много, и убийца вдруг почувствует себя в опасности.
13
Я ехал в скрюченный домишко – как я про себя его называл – с чувством некоторой вины.
Хотя я честно пересказал Тавернеру все откровения Жозефины насчет Роджера, однако умолчал о том, что, по ее словам, Бренда и Лоуренс Браун писали друг другу любовные письма.
В свое оправдание я убеждал себя, что это всего лишь детские фантазии и верить им нет никаких оснований.
На самом-то деле мне не хотелось давать в руки полиции лишние улики против Бренды Леонидис.
У меня вызывал острое чувство жалости драматизм ее положения в доме – в окружении враждебно настроенного семейства, которое единым фронтом сплотилось против нее.
И если письма существуют, их наверняка отыщет Тавернер с его блюстителями порядка.
Мне совсем не улыбалась мысль стать источником новых подозрений насчет женщины, и без того находящейся в трудной ситуации.
Кроме того, она клятвенно заверила меня, что между нею и Лоуренсом ничего не было. И я склонен был верить больше ей, чем этому зловредному гному Жозефине.
Сама ведь Бренда сказала, что у Жозефины не все «винтики на месте».
Я, однако, был склонен думать, что с винтиками у Жозефины все в порядке.
Уж очень умно поблескивали черные бусинки ее глаз.
Я заранее позвонил Софии и спросил, могу ли я снова приехать.
– Ну конечно, приезжай, – ответила она.
– Как дела?
– Не знаю.
Видимо, все нормально.
Они все еще шарят повсюду.
Но что они ищут?
– Понятия не имею.
– Мы все тут стали очень нервными.