– Я тебя люблю.
Если бы я только мог увезти тебя отсюда… Она отвернулась и покачала головой:
– Это невозможно.
Через все это мы должны пройти.
Но знаешь, Чарльз, есть вещи, которые мне трудно вынести.
Мне ужасно думать, что кто-то в этом доме, кто-то, с кем я каждый день встречаюсь и разговариваю, хладнокровный и расчетливый убийца…
Я не знал, что ей на это ответить.
Такого человека, как София, трудно было отвлечь или утешить ничего не значащими словами.
– Если бы только знать… – сказала она.
– Да, это главное.
– Знаешь, Чарльз, что меня больше всего пугает? – Голос ее понизился почти до шепота. – Что мы можем так никогда и не узнать…
Я легко мог себе представить, что это был бы за кошмар… И в то же время ясно отдавал себе отчет, что мы, вполне может статься, не узнаем, кто убил старика Леонидиса.
Я вспомнил вопрос, который все время хотел задать Софии.
– Скажи мне, пожалуйста, сколько человек здесь в доме знали про эти глазные капли? О том, что дед ими пользуется, и о том, что они ядовиты. И какая доза эзерина считается смертельной?
– Я понимаю, куда ты клонишь, Чарльз, но не старайся.
Дело в том, что мы все знали.
– Знали вообще, насколько я понимаю, но кто мог конкретно…
– Все мы знали вполне конкретно.
Однажды после ленча мы пили у деда кофе – он любил, когда вокруг собиралась вся семья.
Его тогда очень беспокоили глаза, и Бренда достала эзерин, чтобы накапать ему в оба глаза, и тут Жозефина – она ведь всегда задает вопросы по всем поводам и без повода – спросила, почему на пузырьке написано:
«Капли для глаз. Наружное».
Дед улыбнулся и сказал:
«Если бы Бренда ошиблась и впрыснула мне эзерин вместо инсулина, я бы глубоко вздохнул, посинел и умер, потому что сердце у меня не очень крепкое».
Жозефина даже ахнула от удивления.
А дед добавил:
«Так что надо следить, чтобы Бренда не вколола мне эзерин вместо инсулина. Так ведь?» София сделала небольшую паузу, а затем сказала:
– И все мы это слышали.
Слышали своими ушами.
Теперь тебе ясно?
Да, теперь мне было ясно.
У меня давно в голове засела мысль о том, что нам недостает каких-то конкретных доказательств.
Теперь, после рассказа Софии, у меня сложилось впечатление, что старый Леонидис своими руками вырыл себе яму.
Убийце не пришлось ничего замышлять, планировать, придумывать.
Простой и легкий способ прикончить человека был предложен самой жертвой.
Я перевел дыхание.
София, угадав мою мысль, сказала:
– Да, все это чудовищно, тебе не кажется?
– Ты знаешь, София, на какие размышления это меня наводит?
– На какие?
– Что ты была права и это не Бренда.
Она не могла воспользоваться этим способом, зная, что вы все слышали и наверняка бы вспомнили.
– Не уверена.
Она, мне кажется, не слишком сообразительна.
– Но не настолько, чтобы не сообразить в данном случае, – возразил я. – Нет, это не могла сделать Бренда.
София отодвинулась от меня.
– Тебе очень не хочется, чтобы это была Бренда, правда? – сказала она.
Что должен был я ответить на это?
Что я не мог… просто не мог твердо заявить:
«Да, надеюсь, что это Бренда».
Почему не мог? Что мне мешало?