Чувство, что Бренда одна противостоит враждебности вооружившегося против нее мощного клана Леонидисов?
Рыцарство?
Жалость к более слабому и беззащитному?
Я вспомнил, как она сидела на диване в дорогом трауре… вспомнил безнадежность в голосе. И страх в глазах.
Няня вовремя появилась из моечной.
Не знаю, почувствовала ли она напряженность, возникшую между нами.
– Опять про убийство и всякие страсти, – сказала она неодобрительно. – Послушайтесь меня, выкиньте все это из головы.
Грязное это дело, и пусть полиция им занимается – это их забота, не ваша.
– Няня, неужели ты не понимаешь, что у нас в доме убийца?…
– Глупости какие, мисс София! Терпения у меня на вас не хватает.
Да ведь наружная дверь всегда открыта – все двери настежь, ничего не запирается. Заходите, воры и грабители…
– Но это не грабитель, ничего ведь не украли.
И зачем грабителю понадобилось отравить кого-то?
– Я не сказала, что это был грабитель, мисс София.
Я только сказала, что все двери нараспашку.
Любой заходи.
Я-то думаю, это коммунисты.
Няня с довольным видом тряхнула головой.
– С чего вдруг коммунистам убивать бедного деда?
– Говорят, они повсюду влезут. Где какая заваруха, ищи их там.
А если не коммунисты, так, значит, католики, помяни мое слово.
Они как эта вавилонская блудница.
И с гордым видом человека, за которым осталось последнее слово, няня снова скрылась за дверью моечной.
Мы с Софией рассмеялись.
– Узнаю добрую старую протестантку, – сказал я.
– Да, похожа.
Ну а теперь, Чарльз, пойдем. Пойдем в гостиную.
Там нечто вроде семейного совета.
Он намечался на вечер, но начался стихийно.
– Наверное, мне лучше не встревать.
– Ты ведь собираешься войти в нашу семью. Вот и посмотри, какова она без прикрас.
– А о чем идет речь?
– О делах Роджера.
Ты, по-моему, уже в курсе.
Но с твоей стороны безумие думать, что Роджер мог убить деда, Роджер обожал его.
– Я в общем-то не думаю, что это Роджер.
Я считал, что это могла сделать Клеменси.
– Только потому, что я навела тебя на эту мысль.
Но ты и тут ошибаешься.
По-моему, Клеменси плевать на то, что Роджер потеряет все деньги.
Она, мне кажется, даже обрадуется.
У нее довольно своеобразная страсть не иметь никакой собственности.
Пойдем.
Когда мы с Софией вошли в гостиную, голоса стихли и взоры разом обратились к нам.
Все были в сборе.
Филип сидел в высоком кресле, обитом ярко-алой парчой, его красивое лицо как бы застыло – холодная, строгая маска.
Роджер оседлал пуф у камина.
Он без конца ерошил волосы, и они стояли торчком, левая штанина задралась, галстук съехал набок.
Он был красный от возбуждения и, видимо, в боевом настроении.
Чуть поодаль сидела Клеменси – большое мягкое кресло было велико для нее, и на его фоне она казалась особенно хрупкой.