Все это ничего не значит, когда его больше нет в живых.
Нет в живых.
А мы здесь сидим и обсуждаем денежные дела.
Едва заметный румянец окрасил бледные щеки Филипа.
– Мы только пытаемся тебе помочь, – сказал он сухо.
– Я знаю, Фил, знаю, милый, но никто ничего сделать не может, так что считай, что разговор окончен.
– Я полагаю, что мог бы уделить тебе некую сумму. Стоимость ценных бумаг сильно упала, а часть моего капитала вложена таким образом, что я не могу ее трогать. Недвижимость Магды и так далее… Но все же я…
– О чем ты говоришь, дорогой? Ты не можешь уделить никаких денег, – прервала его тут же Магда. – Смешно даже пытаться.
Кроме того, это было бы не очень справедливо по отношению к детям.
– Я же вам без конца твержу, что ничего ни у кого не собираюсь просить! – закричал Роджер. – Я охрип повторять.
Я доволен, что все решится естественным путем.
– Но это вопрос престижа, – сказал Филип. – Отцовского, нашего…
– Это не семейный бизнес.
Он всегда находился в моем личном ведении.
Филип пристально посмотрел на брата.
– Оно и видно, – сказал он.
Эдит де Хевиленд поднялась с кресла: – Мне кажется, мы все обсудили.
Хватит!
Тон был категоричный, исключающий всякое ослушание. Филип и Магда тоже встали, Юстас лениво двинулся к двери.
В его походке была какая-то скованность.
Он едва заметно припадал на ногу, хотя и не хромал.
Роджер, подойдя к Филипу, взял его за руку: – Золотая ты душа, Фил.
Спасибо, что подумал обо мне.
Братья вместе вышли из комнаты. Магда последовала за ними, бросив на ходу:
«Столько шума из-за ерунды!» – а София заявила, что пойдет поглядеть, готова ли моя комната.
Эдит де Хевиленд стоя сматывала шерсть.
Она посмотрела в мою сторону, и мне показалось, что она хочет что-то сказать, но затем, видно, передумала и, вздохнув, вышла вслед за остальными.
Клеменси подошла к окну и, повернувшись спиной, стала глядеть в сад.
Я подошел и встал рядом.
Она слегка повернула голову.
– Слава богу, кончилось, – сказала она и затем добавила с гримасой отвращения: – Какая безобразная комната!
– Вам не нравится?
– Мне нечем дышать.
Тут всегда запах полузасохших цветов и пыли.
Я подумал, что она несправедлива к комнате, хотя и понимал, что она хотела сказать.
Она, несомненно, имела в виду интерьер.
Комната была явно женская, экзотическая, тепличная, укрытая от всех капризов непогоды.
Мужчине вряд ли понравилось бы здесь жить долго.
В такой комнате трудно расслабиться, почитать газету, а затем, выкурив трубку, растянуться на диване, задрав повыше ноги.
И все же я предпочел бы ее той голой абстракции на верхнем этаже, воплощенному идеалу Клеменси.
Как, впрочем, предпочел бы будуар операционной. Бросив взгляд через плечо, она сказала:
– Это театральная декорация.
Сцена для Магды, где она может разыгрывать свои спектакли. – Она взглянула на меня: – Вы поняли, что здесь сегодня происходило?
Акт второй: семейный совет.
Режиссура Магды.
Все это не стоит выеденного яйца.
Тут не о чем говорить и нечего обсуждать.
Все уже решено и подписано.
В голосе не было грусти.
Скорее удовлетворение.