Она перехватила мой взгляд.
– Вам этого не понять, – сказала она раздраженно. – Мы наконец свободны. Разве вы не видите, что Роджер был несчастен все эти годы?
Просто несчастен.
У него никогда не было склонности к бизнесу.
Он любит лошадей и коров, любит бродить бесцельно на природе, но он обожал отца – они все его обожали.
В этом-то и кроется основной порок этого дома – слишком большая семейственность.
Я ни в коем случае не хочу сказать, что старик был тиран, что он их угнетал или запугивал.
Совсем напротив.
Он дал им деньги и свободу, он был к ним очень привязан.
И они всегда платили ему тем же.
– И что в этом плохого?
– Мне кажется, хорошего тут мало.
По-моему, родители должны оборвать свои связи с детьми, когда те вырастают, стушеваться, отойти в тень, заставить себя забыть.
– Заставить?
Не слишком ли громкое слово?
Мне думается, такая насильственность так или иначе вещь скверная.
– Если бы он не строил из себя такой личности…
– Строить личность нельзя.
Он был личностью.
– Для Роджера слишком сильной.
Роджер боготворил его.
Ему хотелось делать все так, как хотел отец, и быть таким, каким хотел его видеть отец.
А он не мог. Отец специально для него создал эту фирму ресторанных услуг. Она была предметом особой радости и гордости старика.
И Роджер лез из кожи, чтобы вести дела таким же образом, как отец.
Но у него к этому нет никаких способностей.
В бизнесе Роджер, можно сказать, просто дурак.
И это чуть не разбило ему сердце. Он все эти годы чувствовал себя несчастным и пытался бороться, видя, как все катится по наклонной плоскости.
У него возникали какие-то неожиданные идеи и планы, которые всегда оказывались несостоятельными и еще сильнее усугубляли ситуацию.
Годами чувствовать себя неудачником… Что может быть ужаснее?
Вы не знаете, насколько он был несчастен, а я знала. – Она снова повернула голову и посмотрела на меня: – Вы полагали – так, во всяком случае, вы сказали полиции, – что Роджер мог убить отца… из-за денег.
Вы представить себе не можете, как смехотворно это ваше предположение.
– Теперь я понимаю, – сказал я виновато.
– Когда Роджер осознал, что он уже не властен что-либо предотвратить и что крах неминуем, он почувствовал облегчение.
Да, да, именно облегчение.
Волновало его только одно – как все это воспримет отец.
Сам он уже ни о чем другом не мог думать, кроме как о новой жизни, которую нам с ним предстоит начать.
Губы ее дрогнули, и голос неожиданно потеплел.
– И куда вы поедете? – спросил я.
– На Барбадос.
Там недавно умер мой дальний родственник и оставил мне маленькое поместье – сущий пустяк.
Но у нас, по крайней мере, есть куда ехать.
Мы, очевидно, будем страшно бедны, но прожиточный минимум как-нибудь наскребем – там жизнь недорогая.
Мы будем наконец вдвоем, далеко от них всех, без забот. – Она вздохнула. – Роджер смешной.
Больше всего он беспокоился из-за меня, из-за того, что я буду бедна.
В нем, мне кажется, крепко засело фамильное отношение к деньгам.
Когда жив был мой первый муж, мы были ужасно бедны, и Роджер считает, что я необычайно мужественно переносила эту бедность.
Он не понимает, что я была счастлива, по-настоящему счастлива.
Я никогда больше не была так счастлива.
И при всем том – я никогда не любила Ричарда так, как я люблю Роджера.
Глаза ее были полузакрыты.