Но Роджер пользовался его особой любовью, он был его любимцем, его гордостью.
Старший сын, первенец, и мне кажется, Филип всегда это чувствовал и поэтому замкнулся в своей скорлупе.
Он пристрастился к чтению и полюбил книги о прошлом, обо всем, что не связано с сегодняшней жизнью.
Я думаю, что он страдал – дети ведь тоже страдают… – Помолчав, она продолжала: – Я думаю, он всегда ревновал отца к Роджеру.
Может быть, он даже сам об этом не догадывался.
Но мне кажется – ужасно так говорить, тем более что я уверена, он этого не осознает, – сам факт, что Роджер потерпел неудачу, затронул Филипа гораздо меньше, чем следовало бы.
– То есть вы хотите сказать, что он даже обрадовался, видя, в какое глупое положение поставил себя Роджер?
– Да, именно это я и хочу сказать, – подтвердила Эдит и, слегка нахмурившись, добавила: – Не скрою, меня огорчило, что он тут же не предложил помощь брату.
– Но почему он должен был это делать?
Роджер ведь сам устроил все это безобразие.
Он взрослый человек.
У него нет детей, о которых он должен заботиться. Если бы он заболел или по-настоящему нуждался, его семья, безусловно, помогла бы ему.
Но я не сомневаюсь, что Роджер предпочтет начать жизнь сначала, притом совершенно самостоятельно, без чьей-либо помощи.
– Скорее всего, да.
Он считается только с Клеменси.
А Клеменси существо неординарное.
Ей и вправду нравится жить без всяких удобств и обходиться одной чайной чашкой, притом третьесортной.
Для нее не существует прошлого, у нее нет чувства красоты.
Ее острый взгляд буравил меня насквозь.
– Это тяжелое испытание для Софии, – сказала она. – Мне жаль, что омрачены ее юные годы.
Я их всех люблю, и Роджера, и Филипа, а теперь вот и Софию, Юстаса, Жозефину.
Все они мои дорогие дети.
Дети Марсии.
Я их всех нежно люблю. – После небольшой паузы она неожиданно сказала: – Но, обратите внимание, люблю, а не делаю из них кумиров.
Затем, резко повернувшись, она пошла к двери.
У меня осталось ощущение, что она вложила в эту брошенную напоследок фразу какой-то особый смысл, который я так и не уловил.
15
– Твоя комната готова, – объявила София.
Она стояла рядом и глядела в сад.
Сейчас, в сумерках, он был уныло-серый, и ветер раскачивал деревья, с которых уже наполовину облетела листва.
Как бы угадывая мои мысли, София сказала:
– Какой он унылый…
Мы все еще стояли и смотрели в окно, когда перед нашими глазами вдруг возникла какая-то фигура, за ней вторая – они появились из-за тисовой изгороди со стороны альпийского садика, два серых призрака в меркнущем вечернем свете.
Сперва появилась Бренда Леонидис. На ней было манто из серых шиншилл.
В том, как она крадучись двигалась по саду, было что-то кошачье.
Легко, как привидение, она скользнула в сумеречном свете. Когда она прокрадывалась под нашим окном, я увидел, что на губах у нее застыла кривая усмешка.
Та же усмешка, что и тогда на лестнице.
Через несколько минут за ней скользнул и Лоуренс Браун, казавшийся в сумерках хрупким и бестелесным.
Я не нахожу других слов.
Они не были похожи на гуляющую пару, на людей, вышедших немного пройтись.
Что-то в них было от таинственных, бестелесных жителей потустороннего мира. Под чьей ногой хрустнула веточка?
Бренды или Лоуренса? В мозгу возникла невольная ассоциация.
– Где Жозефина? – спросил я.
– Наверное, с Юстасом в классной комнате, – София помрачнела. – Знаешь, Чарльз, меня очень беспокоит Юстас, – сказала она.
– Почему?
– Последнее время он такой угрюмый и странный.
Вообще, он очень изменился после этого проклятого паралича.
Я не могу понять, что с ним делается?
Иногда мне кажется, что он всех нас ненавидит.
– Он сейчас в переходном возрасте.