Я почувствовал легкое раздражение.
– София, дорогая моя, неужели ты думаешь, что старик, которому за восемьдесят, может лучше судить о том, что требуется для блага маленькой девочки?
– Дед лучше всех знал, что нужно каждому из нас.
– Лучше, чем тетушка Эдит?
– Разве что она.
Она всегда была за школу.
Я признаю, что у Жозефины появились дурные привычки – хотя бы эта жуткая манера подслушивать.
Но, по-моему, она просто играет в сыщиков.
Что вынудило Магду принять такое неожиданное решение? Только ли забота о благополучии Жозефины?
Жозефина была на редкость хорошо осведомлена обо всем, что происходило в доме незадолго до убийства, что, естественно, было не ее дело.
Здоровая школьная обстановка, постоянные игры на свежем воздухе – все это, несомненно, должно было пойти ей на пользу.
Но меня тем не менее удивила скоропалительность решения Магды и ее настойчивость в этом вопросе. Не потому ли, что Швейцария была далеко отсюда?
16
Мой старик сказал:
«Пусть побольше с тобой разговаривают…»
На следующее утро, пока я брился, я думал о том, что это дало.
Эдит де Хевиленд говорила со мной – более того, она даже искала со мной встречи.
Клеменси тоже говорила со мной (или, кажется, это я начал с ней разговор…).
Говорила со мной и Магда – для нее я был не более чем зрителем на ее спектаклях.
С Софией, естественно, я тоже говорил.
И даже няня говорила со мной.
Но стал ли я хоть на йоту мудрее от этих бесед? Была ли сказана хоть одна ведущая к разгадке фраза? Или слово?
Далее, заметил ли я какие-нибудь признаки непомерного тщеславия, которому придавал такое значение отец?
Мне представлялось, что никаких.
Единственный, кто не выразил ни малейшего желания говорить со мной, был Филип.
Мне это показалось неестественным.
Особенно теперь, когда он не мог не знать, что я хочу жениться на его дочери.
И при этом вел себя так, будто меня в доме нет.
Вполне возможно, что он был недоволен моим присутствием.
Эдит де Хевиленд извинилась за него, сказала, что это манера поведения.
Она явно беспокоится за него.
Но почему?
Я стал думать об отце Софии.
Он был человеком с подавленными комплексами.
Рос несчастным, ревнивым ребенком, ему ничего не оставалось, как замкнуться в своей скорлупе.
Он погрузился в мир книг – в дебри истории.
За его напускной холодностью и сдержанностью могут скрываться страстные чувства.
Неадекватный мотив – убийство по финансовым соображениям – никого бы не убедил. Мне ни разу не пришла мысль о том, что Филип Леонидис способен был отравить отца из-за того, что у него было денег меньше, чем ему бы хотелось.
Но могли быть и глубокие психологические причины, заставляющие его желать смерти отца.
Филип в свое время поселился в отцовском доме, а позднее туда перебрался и Роджер, после того как разбомбило его дом во время войны. Филип изо дня в день видел, что не он, а Роджер любимец отца.
И не могла ли в его горячечный мозг закрасться мысль о том, что единственный для него выход – смерть отца?
А тут еще и благоприятное стечение обстоятельств, когда эта смерть могла быть инкриминирована старшему брату?
Роджеру нужны были деньги – он оказался накануне банкротства.
Не подозревая о том, что у Роджера состоялся последний разговор с отцом и отец предложил ему помощь, Филип мог воспользоваться моментом – мотив для убийства был настолько очевиден, что подозрение непременно должно было пасть на Роджера.
Но неужели душевное равновесие Филипа было до такой степени нарушено, что он решился на убийство?
Я порезал бритвой подбородок и выругался.
Какого черта! Что я, собственно, делаю?
Пытаюсь обвинить в убийстве отца Софии?
Недурное занятие… София не для этого позвала меня сюда.
А может быть… Тут явно было что-то недоговоренное, что-то скрывалось за этой просьбой Софии. А вдруг у нее закралось мучительное подозрение, что ее отец убийца?