Я остановился перед закрытой дверью, из-за которой доносился слегка повышенный голос Лоуренса Брауна.
Привычка Жозефины подслушивать была, должно быть, заразительна – я беззастенчиво прислонился к дверному косяку и стал слушать.
Шел урок истории, тема – Франция времен Директории.
Чем дальше я слушал, тем сильнее меня охватывало удивление.
К большому моему изумлению, Лоуренс Браун оказался великолепным учителем.
Не знаю даже, почему это меня так поразило.
В конце концов, Аристид Леонидис славился своим умением подбирать людей.
Лоуренс Браун, несмотря на свою серенькую внешность, был наделен даром будить энтузиазм и воображение своих учеников.
Трагедия Термидора, декрет, ставящий вне закона сторонников Робеспьера, блестящий Баррас, хитрый Фуше и, наконец, Наполеон, полуголодный молодой лейтенант артиллерии, – все это оживало и становилось реальным в его изложении.
Вдруг Лоуренс остановился и стал задавать вопросы Юстасу и Жозефине. Он предложил им поставить себя на место сначала одних, а потом других участников драмы.
И если ему мало что удалось извлечь из Жозефины, гундосившей, будто у нее насморк, Юстас не мог не вызвать удивления. Куда девалась его мрачная сдержанность?
В ответах чувствовались ум, сообразительность, а также тонкое чутье истории, несомненно унаследованное от отца.
Затем я услышал звук резко отодвигаемых стульев.
Я поднялся на несколько ступенек и сделал вид, что спускаюсь. И тут же дверь распахнулась, и появились Юстас и Жозефина.
– Хелло! – приветствовал я их.
Юстас с удивлением поглядел на меня.
Он вежливо спросил: – Вам что-нибудь надо?
Жозефина, не проявив ни малейшего интереса к моей особе, прошмыгнула мимо.
– Мне просто хотелось взглянуть на вашу классную комнату, – соврал я не слишком убедительно.
– Вы ее, кажется, уже видели на днях?
Ничего особенного, типичная комната для маленьких детей.
Она и была детская.
До сих пор игрушки повсюду.
Юстас придержал дверь, пока я входил.
Лоуренс Браун стоял у стола, он поглядел на меня, покраснел и, пробормотав что-то невнятное в ответ на мое приветствие, поспешил из комнаты.
– Вы напугали его, – сказал Юстас. – Он очень пугливый.
– Тебе он нравится?
– В общем, да.
Жуткий осел, правда.
– Он неплохой учитель? – Да.
В сущности говоря, даже очень интересный.
Знает массу всего, учит смотреть на вещи по-новому.
Я, например, не знал раньше, что Генрих Восьмой писал стихи. Анне Болейн, естественно. Весьма недурно написано.
Мы еще немного поговорили о таких высоких материях, как «Старый моряк». Чосер, политическая подоплека крестовых походов, средневековый взгляд на жизнь и такой поразивший Юстаса факт, как запрет Оливера Кромвеля на празднование Рождества.
За высокомерием и частыми проявлениями скверного характера, я почувствовал, скрывались хорошие способности и любознательность.
Я очень скоро понял источник его вечно дурного настроения.
Болезнь для него была не просто тяжелым испытанием, она стала препятствием, рушившим его надежды как раз в тот период, когда он начал получать удовольствие от жизни.
– Я в следующем семестре был бы уже в одиннадцатом классе и носил эмблему школы.
А теперь вот вынужден торчать дома и учиться вместе с этой дрянной девчонкой.
Ведь Жозефине всего-то двенадцать.
– Но у вас ведь разная программа обучения?
– Это-то да. Она, конечно, не занимается серьезной математикой или, например, латынью.
Но что хорошего, когда у тебя один и тот же учитель с девчонкой?
Я попытался пролить бальзам на его оскорбленное мужское достоинство и сказал, что Жозефина вполне смышленое существо для ее возраста.
– Вы так считаете?
А мне кажется, она ужасно пустая.
Помешана на этой детективной ерундистике. Повсюду сует свой нос, а потом что-то записывает в черной книжечке – хочет показать, будто узнала нечто очень важное.
Просто глупая девчонка и больше ничего, – снисходительно заключил Юстас. – Девчонки вообще не могут быть сыщиками.
Я говорил ей об этом.
Я считаю, что мама совершенно права – чем скорее Джо выкатится в Швейцарию, тем лучше.