Я там позавтракаю и отправлюсь на Харли-стрит.
– Я надеюсь… – начал я и остановился.
– Поэтому я и не хотела ехать с Магдой.
Она все так драматизирует, всегда много лишнего шума.
– Мне очень жаль, – сказал я.
– Не жалейте меня.
Я прожила хорошую жизнь.
Очень хорошую. – Она неожиданно улыбнулась: – И пока она еще не кончилась.
23
Уже несколько дней я не видел отца.
Когда наконец я заглянул к нему, он был занят чем-то не имеющим отношения к Леонидисам. Я пошел искать Тавернера.
Старший инспектор наслаждался коротким досугом и охотно согласился пропустить со мной стаканчик.
Я поздравил его с успешным завершением расследования. Он принял поздравление, но вид у него при этом был далеко не ликующий.
– Я рад, что все уже позади, – сказал он. – Наконец дело заведено.
Этого никто не станет оспаривать.
– Вы уверены, что добьетесь осуждения?
– Невозможно сказать заранее.
Доказательства только косвенные, как почти всегда в случаях с убийствами.
Очень многое будет зависеть от впечатления, которое эта пара произведет на присяжных.
– Что дают письма?
– На первый взгляд письма убийственные.
Намеки на их совместную жизнь после смерти супруга.
Фразы вроде: «Долго это не протянется».
Попомните мои слова, защита все повернет по-своему – муж был настолько стар, что они, естественно, могли ожидать, что он скоро умрет.
Прямых указаний на отравление нет – черным по белому нигде не написано, – но есть какие-то пассажи, которые при желании можно истолковать как подтверждение.
Все зависит от того, кто будет судья.
Если старик Карбери, их дело швах.
Он большой ригорист по части нарушений супружеской верности.
Защищать, мне кажется, будет Иглз или же Хамфри Кер. Хамфри просто великолепен для таких дел, но он любит для подкрепления своих доводов опереться на блестящий послужной список или что-нибудь в таком же роде.
Боюсь, что отказ от службы в армии по этическим мотивам помешает ему развернуться.
Вопрос сводится к тому, сумеют ли они понравиться присяжным.
А кто может поручиться за присяжных?
Сами знаете, Чарльз, эти двое не вызывают особой симпатии.
Она – красивая женщина, вышла замуж за глубокого старика ради денег, а Браун – неврастеник, отказавшийся служить в армии по религиозно-этическим мотивам.
Преступление банальное – оно в такой степени отвечает общепринятому стандарту, что даже и не верится, что они на него пошли.
Могут, конечно, решить, что сделал это он, а она ничего не знала, или наоборот, что сделала она, а ничего не знал он. А могут вынести решение, что они сделали это вдвоем.
– А сами вы что думаете? – спросил я.
Он поглядел на меня без всякого выражения:
– Ничего не думаю.
Я раскопал факты, факты отправлены к помощнику прокурора, и там пришли к выводу, что можно открыть дело.
Вот и все.
Я исполнил свой долг и умываю руки.
Теперь вы в курсе, Чарльз.
Я, однако, был неудовлетворен – я видел лишь то, что Тавернера что-то мучает.
Только через три дня мне удалось поговорить по душам с отцом.
О деле сам он ни разу не упоминал в разговорах со мной.
Между нами возникло какое-то отчуждение, и мне казалось, я знаю причину.
Теперь я задался целью во что бы то ни стало сломать вставшую между нами преграду.
– Давай поговорим начистоту, – сказал я. – Тавернер не уверен, что это сделали они. И ты тоже не уверен.
Отец покачал головой и повторил то же, что и Тавернер: