Скорее мне хотелось верить, хотелось уйти от других, более зловещих предчувствий…
Они влюбились друг в друга и писали друг другу глупые, сентиментальные, любовные письма.
Они уповали на то, что старый муж Бренды скоро спокойно и тихо отойдет в мир иной, – я даже не был уверен, что они так уж жаждали его смерти.
У меня было чувство, что отчаяние и тоска несчастной любви их вполне устраивают, даже больше, чем перспектива будничной супружеской жизни.
Бренда вряд ли была страстной женщиной.
Для этого она была слишком анемична, слишком пассивна.
Она мечтала о романтической любви.
Думаю, что и Лоуренс тоже был из тех, для кого несбывшиеся надежды и неясные мечты о будущем блаженстве значат больше, чем утехи плотской любви.
Они попали в ловушку и, насмерть перепуганные, не могли сообразить, как из нее выбраться.
Лоуренс сделал невероятную глупость, не уничтожив письма Бренды.
Его письма Бренда, очевидно, все же уничтожила. Иначе бы их нашли.
И вовсе не Лоуренс положил мраморного льва на дверь прачечной.
Это был кто-то другой, чье лицо по-прежнему было скрыто от нас маской.
Мы подъехали к двери.
Тавернер вышел, я последовал за ним.
В холле стоял какой-то незнакомый мне человек в штатском.
Он поздоровался с Тавернером, который сразу же отозвал его в сторону.
Внимание мое привлекла гора чемоданов в холле.
На всех чемоданах были бирки с адресом.
Пока я смотрел на них, по лестнице спустилась Клеменси.
На ней было ее неизменное красное платье, пальто из твида, а на голове красная фетровая шляпа.
– Вы приехали как раз вовремя, чтобы попрощаться, Чарльз, – сказала она.
– Вы уезжаете?
– Да. Мы сегодня вечером едем в Лондон.
Самолет завтра рано утром.
Она была спокойна и улыбалась, но глаза глядели настороженно.
– Но сейчас вы ведь не можете уехать.
– Почему не можем? – Голос сразу стал жестким.
– А смерть…
– Смерть няни к нам не имеет никакого отношения.
– Может быть, и нет.
Тем не менее…
– Почему вы говорите «может быть, и нет»?
Она действительно к нам не имеет отношения.
Мы были у себя наверху, складывали остатки вещей.
И ни разу не спускались вниз, пока какао стояло на столе в холле.
– Вы можете это доказать?
– Я отвечаю за Роджера, а он за меня.
– И никаких других свидетелей?
Не забывайте, вы муж и жена.
Гнев ее вылился наружу.
– Вы невыносимы, Чарльз!
Мы с Роджером собираемся уехать – начать новую независимую жизнь.
На кой дьявол нам понадобилось на прощание дать яд доброй глупой старухе, не причинившей нам никакого зла?
– Может быть, вы намеревались дать яд кому-то другому?
– Еще менее вероятно, что мы хотели отравить ребенка.
– Но это ведь зависит от того, какой это ребенок. Не согласны?
– Что вы имеете в виду?
– Жозефина не совсем обычный ребенок.
Она много знает о людях.