— Боже вас упаси, Мэйбл! Рассказывать здесь, на границе, о моем искусстве — это все равно что расхваливать воду в озере или солнце в небе.
Всем знакомо мое искусство, и вы только зря потратите слова, как тот француз, который вздумал объясняться с американским медведем.
— Стало быть, Джаспер знал, что вы предоставляете ему преимущество, и воспользовался им? — спросила Мэйбл. Глаза ее затуманились, а на лице легла тень от каких-то невеселых мыслей.
— Я этого не говорил, Мэйбл, мне это и в голову не приходило!
Мы часто забываем о том, что хорошо нам известно, когда чего-нибудь страстно домогаемся.
Джаспер знает, что мне ничего не стоит попасть в две картофелины влет — вот так же, как в двух чаек, — и что это никому не удается здесь, на границе.
Но он был увлечен мыслью о капоре, о том, чтобы подарить его вам, и, может, на минуту переоценил свои силы.
Нет, нет, Джаспер — Пресная Вода славный малый, в нем нет и тени какой-то непорядочности. Каждому молодому человеку хочется казаться лучше в глазах хорошенькой девушки.
— Я постараюсь все забыть и запомню только добрые чувства, с какими оба вы отнеслись к бедной девочке, не знающей матери, — сказала Мэйбл, сдерживая слезы, причины которых сама не понимала.
— Поверьте, Следопыт, мне не забыть всего, что вы для меня сделали — вы и Джаспер, — и это новое доказательство вашей доброты и чуткости я тоже сумею оценить.
Вот брошка, она из чистого серебра, примите ее в знак того, что я обязана вам жизнью или свободой.
— На что она мне, Мэйбл? — спросил озадаченный Следопыт, рассматривая простенькую безделку, лежавшую у него на ладони.
— Я не ношу ни пуговиц, ни пряжек, а только ремни и завязки из добротной оленьей шкуры.
Вещица приятная, но всего приятнее видеть ее там, откуда вы ее сняли.
— Приколите ее к своей охотничьей рубашке, она будет там на месте.
Поймите же, Следопыт, это знак нашей с вами дружбы и того, что я никогда не забуду вас и ваших услуг.
Сказав это, Мэйбл улыбнулась ему на прощание, взбежала на высокий берег и вскоре исчезла за крепостным валом.
Глава XII
Чу! Вдоль реки ползет туман седой,
Поблескивают острые штыки.
И над высокой крепостной стеной
Далеких звезд мерцают огоньки.
Байрон
Несколько часов спустя Мэйбл Дунхем в глубокой задумчивости стояла на бастионе, откуда открывался вид на реку и озеро.
Был тихий, мягкий вечер. Экспедиция на Тысячу Островов должна была ночью сняться с якоря, но этому могло помешать полное отсутствие ветра.
Припасы, оружие, снаряжение и даже вещи Мэйбл находились уже на борту, но собравшийся в путь небольшой отряд все еще оставался на берегу, так как надежд на отплытие куттера было мало.
Джаспер отвел куттер из бухты вверх по реке на такое расстояние, чтобы течение в любую минуту могло вынести его из устья в озеро, но пока он стоял на месте на одном якоре.
Назначенные в экспедицию люди, не зная точно, когда можно будет отчалить, лениво бродили по берегу.
После утренних стрелковых состязаний в гарнизоне наступила тишина, и она, казалось, подчеркивала красоту окружающей природы; эта чудесная гармония вызвала в Мэйбл незнакомые ей чувства, хотя, не имея обыкновения раздумывать о подобных ощущениях, она не отдавала себе в них отчета.
Все вокруг было прекрасно и дышало покоем, а торжественное великолепие безмолвного леса и неподвижная гладь озера придавали ландшафту своеобразное величие.
Впервые заметив, как ослабели узы, связывающие ее с городом и цивилизацией, как изменились ее привычки, пылкая девушка представила себе, что жизнь и здесь, среди такой красоты, тоже могла быть счастливой.
О том, в какой мере переживания последних десяти дней, а не только тишина и прелесть этого вечера, помогли Мэйбл прийти к такой мысли, можно сейчас, в начале нашего повествования, скорее догадываться, чем утверждать.
— Чудесный закат, Мэйбл! — раздался над самым ухом нашей героини зычный голос ее дядюшки, да так неожиданно, что она вздрогнула. — Чудесный закат, милочка, конечно, для пресноводного озера, — на море мы бы на него и не взглянули.
— Разве природа не так же прекрасна на суше, как и на море, на озере вроде этого, как и на океане?
Разве солнце не светит везде одинаково, дорогой дядюшка, и разве не должны мы возносить хвалу богу за его благость и в этой глуши, на границе, и на нашем родном Манхеттене?
— Девчонку совсем сбили с толку маменькины книжки, хотя едва ли в следующем походе сержант станет таскать за собой в обозе весь этот хлам.
Природа везде одинакова!
Ты еще, чего доброго, вообразишь, что солдат по натуре ничем не отличается от моряка!
У тебя есть родственники среди тех и других, пора бы тебе в этом разбираться.
— Но я подразумеваю натуру человека вообще, дядюшка.
— И я тоже, милочка, натуру моряка и натуру какого-нибудь парня из Пятьдесят пятого или даже твоего родного отца.
Сегодня тут происходили стрелковые состязания, я бы назвал их стрельбой в цель. Это совсем не то, что стрельба по плавучей мишени!
С дистанции самое малое в полмили мы дали бы по цели бортовой залп из пушек, заряженных ядрами; а картошка, если бы она нашлась на корабле, что весьма сомнительно, осталась бы в котлах у судового кока.
Может быть, ремесло солдата и очень почтенно, Мэйбл, но опытный глаз сразу видит множество упущений и непорядков в устройстве здешнего форта.
А мое мнение об этой луже тебе известно, хоть и не в моих привычках смотреть на что-нибудь свысока.
Ни один настоящий моряк не станет задирать нос, но будь я проклят, если в этом Онтарио, как его называют, воды больше, чем в бачке на судне.
А теперь послушай, если хочешь понять, в чем различие между океаном и озером, я могу тебе это объяснить наглядно. Такое безветрие, как сейчас, можно назвать и штилем, хотя, по правде говоря, я не считаю здешний штиль настоящим.
— В воздухе ни дуновения, дядюшка!
Ни один листик в лесу не шелохнется.
— Листик! При чем тут листья, милочка! Листьев нет на океане.