А ваш шурин, проделав на этом судне путь в одну сторону, приведет его обратно!
— Я уверен, майор Дункан, что мы примем все необходимые меры, если оправдаются ваши опасения касательно Джаспера, но я готов поручиться головой, что он человек надежный.
— Меня радует ваша уверенность, она говорит в его пользу. Однако же это проклятое письмо!.. В нем есть что-то похожее на правду. Да, автор точен, когда он пишет о других делах.
— Вы, кажется, заметили, ваша честь, что письмо без подписи. Для честного человека это непростительно.
— Совершенно верно, Дунхем. Анонимные письма способен писать только негодяй, притом трусливый негодяй, но лишь тогда, когда речь идет о частной жизни людей.
На войне же иное дело. Тут и ложные донесения и хитрость считаются вполне допустимыми.
— Военная хитрость, сэр, если хотите — смелые уловки, такие, как засады, нападения врасплох, маскировки, ложные атаки и даже шпионаж, но я никогда не слыхал, чтобы настоящий солдат пытался опорочить такими средствами честного парня!
— Мне приходилось сталкиваться в жизни со многими странными людьми и с не менее странными явлениями… Что ж, прощайте, сержант, не стану вас больше задерживать.
Вы теперь предупреждены, рекомендую вам неусыпную бдительность.
Кажется, Мюр собирается скоро выйти в отставку, и, если вы добьетесь в экспедиции полного успеха, я употреблю все свое влияние, чтобы вы заняли его место, для этого у вас есть все основания.
— Весьма вам благодарен, сэр, — равнодушно ответил сержант который за двадцать лет службы уже не раз выслушивал подобные обещания. — Надеюсь никогда не опозорить своего звания, в каком бы я ни был чине.
Я таков, каким создали меня природа и бог, и вполне доволен своей участью.
— Вы не забыли гаубицу?
— Джаспер погрузил ее на борт еще утром, сэр.
— Будьте начеку и не особенно ему доверяйте.
Немедленно расскажите обо всем Следопыту: он поможет вам обнаружить скрытое предательство.
Изменнику и в голову не придет, что Следопыт, с его прямотой и честностью, может за ним наблюдать.
Уж он-то человек надежный.
— За него я готов поручиться своей головой и даже своим чином.
Слишком часто я проверял его на деле, чтобы усомниться в нем.
— Знаете, Дунхем, из всех неприятных чувств самое мучительное — это недоверие к человеку, на которого ты вынужден полагаться.
Захватили вы запасные кремни?
— На сержанта смело можно надеяться в таких мелочах, ваша честь!
— Ну, вашу руку, Дунхем!
Да благословит вас бог! Желаю удачи!
Кстати, Мюр собирается в отставку, позвольте же ему поухаживать за вашей дочерью на равных условиях с другим соперником. Ее брак с ним облегчит ваше продвижение по службе.
Веселее уходить в отставку с такой подругой жизни, как Мэйбл, чем в безутешном вдовстве, когда некого любить, кроме самого себя, да еще имея такой нрав, как у Дэйви!
— Я надеюсь, сэр, что дочь моя сделает разумный выбор, и мне кажется, она уже склонна предпочесть Следопыта.
Впрочем, я предоставляю ей полную свободу, хотя считаю непослушание почти таким же тяжким преступлением, как открытый бунт.
— Как только прибудете на место, тщательно проверьте и просушите все боевые припасы. Они могут отсыреть на озере.
А теперь еще раз прощайте, сержант!
Остерегайтесь этого Джаспера и в трудную минуту советуйтесь с Мюром.
Через месяц жду вашего возвращения с победой.
— Прощайте, ваша честь!
Если со мной что-нибудь случится, я уверен, майор Дункан, что вы защитите доброе имя старого солдата.
— Положитесь на меня, как на верного друга, Дунхем.
И будьте начеку, помните, что вы окажетесь в самой пасти у льва. Нет, не льва, а коварного тигра, и притом без всякой подмоги.
Пересчитайте и проверьте утром ружейные кремни. А теперь прощайте, Дунхем! Счастливого плавания!
Сержант с подобающим почтением пожал руку, протянутую начальником, и они наконец расстались. Лунди поспешил в свой фургон, а Дунхем вышел из крепости, спустился на берег и сел в шлюпку. Дункан Лунди был прав, говоря, как мучительно чувство недоверия. Из всех человеческих чувств это самое предательское по своему воздействию и самое коварное в своих проявлениях; его труднее всего побороть благородной натуре. Когда возникает недоверие, все кажется сомнительным. Мысли бродят в голове, не останавливаясь на чем-нибудь определенном из-за отсутствия фактов, и, уж если недоверие закралось, трудно сказать, какие оно может породить предположения и куда могут завести подозрения, легко принимаемые на веру. То, что раньше казалось безобидным, приобретает оттенок вины, как только попадешь под власть этого тревожного чувства; под влиянием страха и подозрительности любое слово и любой поступок представляются в искаженном виде. И если это верно в вопросах житейских, то вдвойне верно в делах военных и политических, когда сознание тяжелой ответственности за жизнь людей гнете! утративший ясность разум военачальника или политика.
Поэтому не следует думать, что, простившись с начальником, сержант Дунхем забыл о полученном наказе.
Он всегда очень высоко ценил Джаспера, но теперь и его начал грызть червь сомнения, и он стал колебаться между своим доверием к молодому капитану и долгом службы. Понимая, что отныне все зависит от его бдительности, он пришел к заключению, что ни одно подозрительное обстоятельство, ни одно мало-мальски необычное движение молодого моряка не должно оставаться незамеченным.
Естественно, что теперь сержант смотрел на все другими глазами, и он решил принять все меры предосторожности, какие диктовались его привычками, укоренившимися мнениями и воспитанием.
На "Резвом" подняли якорь, как только заметили, что от берега отделилась шлюпка сержанта, которого только и ждали, чтобы отплыть. Куттер повернули носом к востоку.
Несколькими сильными взмахами длинных весел, которыми гребли команда и солдаты, легкое судно направили в речное течение, и его медленно понесло от берега.
Ветра все еще не было; замерла даже почти неуловимая свежая струя воздуха, повеявшая с озера перед закатом.
На куттере стояла необычайная тишина.
Все находившиеся на судне как бы чувствовали, что под покровом ночи они вступают в полосу событий, которые неизвестно чем кончатся: сознание долга, поздний час и таинственная обстановка самого отплытия придавали этой минуте некоторую торжественность.
Этому также способствовала и привычка к дисциплине.
Почти все молчали, и лишь немногие изредка переговаривались тихими голосами.
"Резвый" медленно уходил в открытое озеро, пока его несло речным течением; вскоре куттер остановился в ожидании обычного в это время берегового ветра.