В зале ни души, только он, Рубашов, да молодой партиец, пришедший на встречу, - они сидели на круглом диванчике, окруженные тоннами женской плоти, когда-то вдохновлявшей фламандских живописцев.
Страна замерла в тисках террора 1933 года; вскоре после встречи Рубашова арестовали.
Движение в Германии было разгромлено, объявленных вне закона партийцев выслеживали, ловили и безжалостно убивали.
Партия распалась: она походила на тысячеголовое умирающее животное - бессильное, затравленное, истекающее кровью.
И как у смертельно раненного животного бессмысленно, в конвульсиях, дергаются конечности, так отдельные ячейки Партии корчились в судорогах последнего сопротивления.
По всей стране были рассеяны группки, чудом уцелевшие во время катастрофы, и вспышки подпольной борьбы продолжались.
Партийцы встречались в лесах и подвалах, на станциях метро, вокзалах и полустанках, в музеях, пивных и спортивных клубах.
Они постоянно меняли квартиры и знали друг друга только по кличкам.
Каждый зависел от своих товарищей, и никто никому ни на грош верил.
Они тайно печатали листовки, пытаясь убедить себя и других, что борьба продолжается, что они еще живы.
Они прокрадывались в улочки предместий и писали на стенах старые лозунги, пытаясь доказать, что они еще живы.
Они карабкались на фабричные трубы и вывешивали наверху свои старые флаги, пытаясь доказать, что еще живы.
Немногие решались читать листовки - это были послания мертвецов; лозунги стирали, флаги срывали, но и те и другие появлялись снова.
Потому что во всех районах страны оставались разрозненные группки людей, метко называвших себя "предсмертниками", которые посвятили остаток своей жизни доказательству того, они еще живы.
У этих группок не было связи - Партия агонизировала, - но они действовали.
И их конвульсиями пытались управлять.
Из-за границы прибывали респектабельные дельцы с фальшивыми паспортами и тайными инструкциями Курьеры.
Их ловили и убивали. Вместо убитых приезжали новые.
Остановить агонию было невозможно, но лидеры Движения, сидевшие за границей, целенаправленно гальванизировали Партию, чтоб не пропали даром ее предсмертные судороги.
Пиета...
Рубашов расхаживал по камере, забыв о существовании Четыреста второго, - он перенесся в картинную галерею с запахом пыли и паркетной мастики.
Он приехал на встречу прямо с вокзала - за несколько минут до условленного срока.
Он был уверен, что не привел "хвоста".
Свой чемоданчик с образцами продукции датской фирмы зубоврачебных инструментов он оставил в камере хранения.
Сидя на круглом плюшевом диванчике, он рассматривал сквозь пенсне холсты, заполненные женскими телесами, - и ждал.
Молодой человек, известный как Рихард, возглавлявший партийную группку города, опаздывал уже на несколько минут.
Он никогда не видел Рубашова - так же как Рубашов не видел его.
Опознавательным знаком служила книга, которую Рубашов держал на коленях, - карманное издание гетевского "Фауста".
Наконец молодой человек пришел: он увидел книгу, пугливо огляделся и присел на край плюшевого диванчика - примерно в двух шагах от Рубашова; свою фуражку он положил на колени.
Молодой человек работал слесарем, но сейчас он надел воскресный костюм, потому что посетитель в рабочем комбинезоне неминуемо привлек бы к себе внимание.
- Я не мог прийти в назначенное время, - проговорил молодой человек, извините.
- Ладно, неважно, - ответил Рубашов.
- Давайте начнем с состава группы.
Вы захватили список людей?
Молодой человек, известный как Рихард, покачал головой:
- Какие там списки!
Адреса и фамилии я знаю на память.
- Ладно, неважно, - сказал Рубашов.
- Хотя и вас ведь могут арестовать.
- Список-то есть, - ответил Рихард.
- Я отдал его на хранение Анни.
Она моя жена, вот какое дело.
Рихард умолк и сглотнул слюну, резко дернулся его острый кадык. Потом он поднял глаза на Рубашова - в первый раз с тех пор, как пришел, воспаленные, немного навыкате глаза с белками в сетке розоватых прожилок. Его худые щеки и подбородок покрывала невыбритая утром щетина.
- Они ее забрали, сегодня ночью, вот какое дело, - проговорил Рихард, по-прежнему глядя в глаза Рубашову, и Рубашов прочел в этом взгляде надежду, что он, Курьер Центрального Комитета, совершит чудо и спасет Анни.
Рубашов потер пенсне о рукав. - Вот как?
И список попал в полицию?
- Да нет, - ответил Рихард, - не попал. Когда они пришли ее забирать, в квартире была еще моя свояченица, и Анни успела передать ей список, вот какое дело.
Свояченица - наша; зато у ней муж служит в полиции, вот какое дело; ее не тронут.
- Ладно, неважно, - сказал Рубашов.
- А вы что делали во время ареста?