На пожаре и в горах необходима устойчивость: закружилась голова - и человек погиб.
Вечерний сумрак еще уплотнился, Рубашов не видел рук Мадонны.
Дважды продребезжал хриплый звонок - через четверть часа музей закрывался.
Рубашов глянул на свои часы; ему оставалось произнести приговор, и на этом встреча будет закончена.
Рихард, упершись локтями в колени, молча и неподвижно смотрел на Рубашова.
- Да, - сказал он после долгой паузы, - тут мне с вами спорить не приходится. - Его голос был усталым и тусклым.
- Тут вы правы, что и говорить.
И про узкую дорожку в горах - тоже...
Только мы-то все равно разбиты.
А тот, кто остался живой, - дезертирует.
Может, потому, что на нашей тропке, в горах-то, было очень уж холодно.
Другие - у них и музыка, и знамена, и яркие костры по ночам, чтоб погреться.
Может, поэтому они и победили.
А мы, хоть и на правильной дороге, да угробились.
Рубашов молчал.
Он хотел узнать, не скажет ли Рихард чего-нибудь еще, а уж потом объявить окончательный приговор.
Правда, приговор был предрешен - и все же Рубашов терпеливо ждал.
Темнота скрадывала мощную фигуру отодвинувшегося еще дальше Рихарда; он сидел совершенно неподвижно, его широкие плечи ссутулились, локти твердо упирались в колени, а ладони почти закрывали лицо.
Рубашов не шевелился и молча ждал.
У него немного ломило челюсть - видимо, разбаливался глазной зуб.
Немного погодя Рихард спросил:
- Ну и что же со мной теперь будет?
Рубашов прикоснулся к зубу языком.
Ему хотелось потрогать его пальцем, но он сдержался и бесстрастно сказал:
- Мне поручено сообщить вам, Рихард, что Центральный Комитет вынес постановление отныне не считать вас членом Партии.
Рихард не шевельнулся, Рубашов тоже; однако через пару минут он поднялся.
Рихард вскинул голову и спросил:
- Значит, для этого-то- вы и приехали?
- В основном, да, - ответил Рубашов.
Ему давно было пора уйти, но он все стоял у диванчика и ждал.
- Так что со мной будет? - повторил Рихард.
Рубашов промолчал, и Рихард спросил:
- В кинобудке мне больше нельзя ночевать?
Рубашов, немного поколебавшись, ответил:
- Да, лучше не надо, Рихард.
И почти сразу же пожалел о сказанном, притом он Новее не был уверен, что Рихард правильно его поймет.
Посмотрев вниз, на ссутуленную фигуру, он закончил:
- Что ж, пора. Выйдем порознь.
Всего хорошего.
Рихард выпрямился, но не встал.
В темноте Рубашов мог только угадывать, какие чувства выражал взгляд воспаленных, немного навыкате глаз; однако этот отчаявшийся рабочий, окутанный тяжелым вечерним сумраком, отпечатался в его сознании навсегда.
Рубашов вышел из фламандского зала; миновал следующий, такой же темный; под ногами тонко поскрипывал паркет.
Пиету он так и не удосужился рассмотреть: худые протянутые руки Марии - вот и все, что ему запомнилось.
У выхода он на минуту остановился.
Было зябко, Побаливал зуб.
Он поплотнее обмотал вокруг шеи выцветший от времени шерстяной шарф.
На улицах уже зажглись фонари; просторная площадь перед зданием музея казалась огромной и совершенно безлюдной; вдоль улицы, обсаженной старыми вязами, громыхая и позванивая, катился трамвай.
"Интересно, найду ли я здесь такси", - подумал Рубашов, спускаясь к тротуару.
На последней ступеньке запыхавшийся Рихард догнал и робко пошел с ним рядом.
Рубашов, как бы не замечая спутника, спокойно и размеренно двигался вперед.