Рихард был выше и мощнее Рубашова, но сейчас, для чтобы казаться меньше, он нарочно горбился и укорачивал шаги.
Собравшись с духом, он задал вопрос:
- Скажите, это было предупреждение, когда я спросил про моего друга, можно ли мне у него ночевать, а вы ответили, что "лучше не надо"?
Рубашов заметил свободное такси и, свернув, подошел к краю тротуара.
Рихард остановился возле него.
- Я сообщил вам все, что мог, - сказал Рубашов и поднял руку.
В-в-вы об-б-бъявите меня в-врагом? Т-товарищ, т-так же н-нельзя, т-т-товарищ!..
- Такси начало понемногу притормаживать - до него оставалось метров пятнадцать.
Рихард заглядывал Рубашову в лицо, он горбился и крепко держал его за рукав. Рубашов чувствовал на своем лбу горячее и влажное дыхание Рихарда.
- Они же с-сожрут меня, эти в-волки, я же не в-враг П-а-партии, т-товарищ!
Машина затормозила; было очевидно, что шофер слышал последнее слово. Отсылать его не имело смысла: впереди, как раз по ходу движения и совсем недалеко, стоял полицейский.
Таксист, старик в кожаном пальто, смотрел на Рубашова без всякого интереса.
- На вокзал, пожалуйста, - сказал Рубашов.
Шофер перегнулся через спинку сиденья и захлопнул за Рубашовым заднюю дверь.
Рихард стоял у края тротуара; он до сих пор не надел фуражку; его кадык судорожно дергался.
Машина тронулась, набрала скорость, поравнялась с полицейским, проехала мимо.
Рубашов не оглядывался, но он знал, что Рихард стоит у края тротуара и с тоской смотрит на огоньки машины.
Они ехали по центральным улицам; шофер поднял правую руку и повернул зеркальце заднего вида - чтобы все время видеть пассажира.
Рубашов плохо ориентировался в городе и не мог понять, куда они едут.
Вскоре замелькали окраинные улицы; потом показалось большое здание с освещенным циферблатом часов - вокзал.
Здесь у такси не было счетчиков, Рубашов неторопливо вылез из машины и спросил шофера:
- Сколько я вам должен?
- Нисколько не должны, - ответил шофер.
У него было старое морщинистое лицо: он вытащил из кармана красную тряпку и тщательно, с трубным гулом высморкался.
Рубашов посмотрел сквозь пенсне на шофера.
Они никогда раньше не встречались - в этом он был совершенно уверен.
Шофер спрятал тряпицу в карман.
- Таких, как вы, мы возим бесплатно. - Он твердо взялся за ручной тормоз.
Потом вдруг протянул Рубашову руку - старческую руку с набухшими венами и грязными, давно не стриженными ногтями.
- Желаю удачи, - проговорил он, смущенно улыбаясь.
И тихо добавил: - А если вашему молодому другу понадобится какая-нибудь помощь, - запомните: моя всегдашняя стоянка у музея.
Для верности скажите ему мой номер.
Рубашов видел, что справа, у столба, стоит, поглядывая на них, носильщик.
Он не пожал протянутую руку, а, сунув в нее какую-то монету, молча зашагал к зданию вокзала.
Его поезд отходил через час.
Он выпил в буфете дрянного кофе; очень сильно болел зуб.
В поезде он довольно быстро уснул, и ему приснилось, что он бежит, а за ним до пятам гонится паровоз.
Паровозом управляли таксист и Рихард: они хотели его раздавить, потому что он не расплатился с ними.
Колеса громыхали, паровоз приближался, а ноги отказывались служить Рубашову.
Когда он проснулся, его мутило; лоб был покрыт холодной испариной; пассажиры поглядывали на него с удивлением.
Поезд мчался по вражеской стране; за окном расстилалась глухая ночь; судьба Рихарда ожидала решения; зуб отчаянно, невыносимо болел.
Через неделю Рубашова арестовали.
10
Рубашов прижался лбом к стеклу и посмотрел вниз, на тюремный двор. У него, от хождения взад-вперед, гудели ноги и кружилась голова.
Часы показывали без четверти двенадцать, а Пиету он вспомнил около восьми четыре чaca беспрерывной ходьбы.
Но это нисколько его не удивило: он знал о дневных видениях одиночников и гипнотической отраве беленых стен.
Молодой партиец, ученик парикмахера, однажды рассказывал Рубашову о том, как на втором году одиночного заключения, показавшемся ему особенно тяжким, он грезил наяву семь часов подряд и прошел без передышки двадцать восемь километров по камере всего в пять шагов длиной; при этом он стер себе ноги до крови, но ничего не замечал, пока не опомнился.
"Да, рановато", - подумал Рубашов, прежде у него начинались видения только через несколько недель одиночки.
Он заметил и еще одну странность: ему почему-то привиделось прошлое; насколько он знал, узников одиночки одолевают видения их будущей жизни, а если они и вспоминают прошлое, то всегда - каким оно могло бы быть, и никогда - каким оно действительно было.
Интересно, много ли еще неожиданностей готовит ему его собственный рассудок?