Он несколько раз глубоко вздохнул, как бы смакуя воздух свободы, вытер платком вспотевший лоб, промокнул небольшую лысину на макушке и с возвратившейся к нему иронией подмигнул цветной литографии Первого - она висела над кроватью Рубашова, так же как она неизменно висела над кроватями, буфетами или комодами во всех квартирах рубашовского дома, во всех комнатах и квартирах его города, во всех городах его необъятной родины, потребовавшей от него в свое время героических подвигов и тяжких страданий, а сейчас опять распростершей над ним необъятное крыло своего покровительства.
Теперь Рубашов проснулся окончательно - но стук в дверь слышался по-прежнему.
3
Двое, которые пришли за Рубашовым, совещались на темной лестничной площадке.
Дворник Василий, взятый понятым, стоял у открытых дверей лифта и хрипло, с трудом дышал от страха.
Это был худой, тщедушный старик; его задубевшую жилистую шею над разодранным воротом старой шинели, накинутой на рубаху, в которой он спал, прорезал широкий желтоватый шрам, придававший ему золотушный вид. Он был ранен на Гражданской войне, сражаясь в знаменитой рубашовской бригаде.
Потом Рубашова послали за границу, и Василий узнавал о нем только из газет, которые вечерами читала ему дочь.
Речи Рубашова на съездах партии были длинные и малопонятные, а главное, Василий не слышал в них голоса своего бородатенького командира бригады, который умел так здорово материться, что даже Казанская Божья Матерь наверняка одобрительно улыбалась на небе.
Обычно Василия смаривал cон уже к середине рубашовской речи, и просыпался он только, когда его дочь торжественно зачитывала последние фразы, неизменно покрываемые громом аплодисментов.
Ко всякому завершающему речь заклинанию -
"Да здравствует Партия!
Да здравствует Революция! Да здравствует наш вождь и учитель Первый!" - Василий от души добавлял
"Аминь", но так, чтобы дочь не могла услышать; потом он снимал свой старый пиджак, тайком крестился и лез в постель.
Со стены на Василия поглядывал Первый, а рядом с ним, приколотая кнопкой, висела старая пожелтевшая фотография командира бригады Николая Рубашова.
Если увидят эту фотографию, его, пожалуй, тоже заберут.
На лестничной площадке перед квартирой Рубашова было тихо, темно и холодно.
Один из работников Народного Комиссариата - тот, который был помоложе, - предложил пару раз пальнуть в замок.
Василий, в сапогах на босу ногу, бессильно прислонился к двери лифта; когда его разбудили, он так испугался, что даже не смог намотать портянки.
Старший работник был против стрельбы: арест следовало произвести без шума.
Они подышали на замерзшие пальцы и снова принялись ломиться в дверь, молодой стучал рукоятью пистолета.
Где-то внизу вдруг завопила женщина.
"Уйми ее", - сказал молодой Василию.
"Эй, там, - заорал Василий, - это из органов!"
Крик оборвался.
Молодой забухал в дверь сапогом.
Удары раскатились по всему подъезду. Наконец сломанная дверь распахнулась.
Трое людей сгрудились у кровати: молодой держал в руке пистолет; тот, что постарше, стоял навытяжку, как будто он застыл в положении "смирно"; Василий, чуть сзади, прислонился к стене.
Рубашов вытирал вспотевший лоб и, близоруко щурясь, смотрел на вошедших.
"Гражданин Николай Залманович Рубашов, - громко сказал молодой работник, - именем Революции вы арестованы!"
Рубашов нащупал под подушкой пенсне, вытащил его и приподнялся на постели.
Теперь, когда он надел пенсне, он стал похож на того Рубашова, которого Василий и старший работник знали по газетным фотографиям и портретам.
Старший еще больше подобрался и вытянулся; молодой, выросший при новых героях, сделал решительный шаг к постели - и Василий, и Рубашов, и старший из работников видели, что он был готов сказать - а то и совершить неоправданную грубость: его не устраивало возникшее замешательство.
- А ну-ка, уберите вашу пушку, товарищ, - проговорил Рубашов, - и объясните, в чем дело.
- Вы что, не слышали? Вы арестованы, - сказал молодой.
- Давайте, одевайтесь.
- У вас есть ордер? - спросил Рубашов.
Старший вынул из кармана бумагу, протянул Рубашову и снова застыл.
Рубашов внимательно прочитал документ.
- Что ж, ладно, - проговорил он.
- На чужих ошибках не научишься, мать его...
- Одевайтесь, живо, - сказал молодой.
Его грубость вовсе не была искусственной - она составляла основу его характера.
"Да, славную мы вырастили смену", - подумал Рубашов.
Он припомнил плакаты, на которых юность всегда улыбалась.
"Передайте-ка мне халат, - сказал он, - и хватит вам петушиться тут с вашим пистолетом".
Юнец побагровел, но ничего не ответил.
Старший передал Рубашову халат, и тот просунул руку в рукав.
"Получилось", сказал он с напряженной улыбкой.
Остальные не поняли и угрюмо промолчали.
Рубашов медленно поднялся с кровати и собрал свою разбросанную одежду.