- Не положено.
Опять недолгая тишина - и скрипучий голос:
- Я подам рапорт, что вы оскорбляли при исполнении обязанностей.
Потом - глохнущее шарканье валенок.
Немного погодя офицер простучал:
они вам устроили особую бдительность
Рубашов не стал отвечать соседу.
Ощущая сосущую тоску по куреву, он принялся мерять шагами камеру.
Четыреста второй проявил благородство.
"Но я и сейчас поступил бы так же, - сказал Рубашов самому себе.
- Тогда я был абсолютно прав.
А может, я не расплатился и с ним?
Может, приходится платить по счетам, даже если ты абсолютно прав?"
Сосущая жажда никотина усилилась, в висках тяжело стучала кровь; Рубашов беспокойно шагал по камере, и вскоре его губы начали шевелиться.
Наступает ли расплата за правое дело?
Он был уверен в своей правоте эту уверенность утверждал в нем разум, есть ли на свете иное мерило?
А может, по тому, иному мерилу именно уверенность в своей правоте заставляет человека расплачиваться вдвойне - за себя и за тех, кто не знал, что творит?
Внезапно Рубашов опомнился и замер - на третьей черной плитке от окна.
Что это?
Приступ религиозного помешательства?
Он сообразил, что говорит вслух.
Сообразил - однако остановиться не смог. "Я расплачусь за все", - сказал он.
И тут - впервые после ареста - его охватил настоящий страх.
Он машинально полез в карман, собираясь закурить.
Папирос не было.
Стена у койки опять ожила: заячья губа шлет вам привет, внятно отстукал Четыреста второй.
В сознании всплыло запрокинутое вверх желтоватое лицо с рассеченной губой. Страх сменился холодком беспокойства.
как его фамилия, спросил Рубашов.
он не назвался он шлет вам привет, ответил Четыреста второй и смолк.
12
Рубашов чувствовал себя все хуже.
Его знобило.
Верхнюю челюсть устойчиво ломило - болел правый глазной зуб, как-то связанный с нервами глаза.
Рубашова еще ни разу не кормили, но ему совсем не хотелось есть.
Он попытался собраться с мыслями, но сосущая тошнота, дрожь озноба и тяжелые толчки крови в висках разрушали непрочные цепочки логики, В голове крутились всего две фразы: "надо обязательно достать курева" и "теперь-то уж я за все расплачусь".
Его по-прежнему душили воспоминания - глухие голоса и полустертые лица кружились гудящим мутным хороводом, когда он силился остановить хоровод, задержать в уме какой-нибудь образ, тот оказывался тупоболезненным; все его прошлое представлялось ему нагноившейся, но кровоточащей раной.
Создание Партии, развитие Движения - другого прошлого у него не было; его настоящее, так же как и будущее, было неотделимо от Партии, от Движения; но его прошлое воплощалось в них.
А сейчас оно вдруг стало сомнительным.
Живую, любимую плоть Партии покрывали отвратительные кровавые язвы.
Порочная святыня возможно ли это?
Где и когда к высоким целям шли такими низменными путями?
Если они действительно правы и Партия творит волю Истории, значит, сама История - порочна.
Рубашов огляделся - на белых стенах желтоватыми пятнами выступала сырость.
Он взял одеяло и укутал им плечи, ускорил шаги; у окна и двери резко поворачивал. Дрожь не унималась.
В голове гудело; звучали голоса; он не мог понять, слышит ли он их или у него начались галлюцинации.
"Это от зуба, - сказал он себе, - завтра надо обратиться к врачу". Сейчас у него просто не было времени: следовало как можно быстрее выявить истоки порочного курса Партии.
Наши принципы, безусловно, верны - почему же Партия зашла в тупик?
Общество поразил жестокий недуг.
Применяя точнейшие научные методы, мы установили сущность недуга и способ лечения: хирургическое вмешательство. И однако наш целительный скальпель постоянно вызывает все новые язвы.
Наши побуждения чисты и ясны - нас должны любить.