Но нас ненавидят.
Почему к нам относятся со злобой и страхом?
Почему, когда мы говорим правду, она неизменно звучит как ложь?
Почему возвещенную нами свободу заглушают немые проклятия заключенных?
Почему, провозглашая новую жизнь, мы усеиваем землю трупами?
Почему разговоры о светлом будущем мы всегда перемежаем угрозами?
Он задрожал, охваченный ознобом.
Ему представилась старая фотография: делегаты Первого съезда Партии.
Они сидели за длинным столом: одни упершись в столешницу локтями, другие - положив руки на колени, неподвижные, бородатые, истово серьезные, - и глядели в объектив фотоаппарата.
Над головой у каждого виднелся кружок, в котором была напечатана цифра, соответствующая номеру фамилии внизу.
Все казались непроницаемо важными, и только Председатель, лысоватый человек, которого уже тогда называли Стариком, таил хитровато-довольную ухмылку в прищуренных, по-татарски узких глазах.
Справа от него сидел Рубашов.
Первый, квадратно-массивный и грузный, терялся в дальнем конце стола.
Они напоминали провинциальных интеллигентов - и готовили величайшую в истории Революцию.
Их было мало - горстка мыслителей новой разновидности: философы-заговорщики.
Они знали европейские тюрьмы, как матерые коммерсанты знают отели.
Они мечтали добиться власти, чтобы уничтожить власть навсегда; они мечтали подчинить себе мир, чтобы отучить людей подчиняться.
Все их помыслы претворились в дела, все мечты превратились в реальность.
Так где же они, эти новые философы?
Их мудрые мозги, изменившие мир, получили в награду заряд свинца.
Иные застрелились, иных расстреляли.
Живы двое или трое изгнанников, бездомных и бессильных.
Да Первый; да он.
Его мучила тоска по куреву, одолевала мелкая знобкая дрожь.
Постепенно, сам того не замечая, он перенесся в бельгийский город, увидел веселого Малютку Леви с искривленной спиной и трубкой в зубах, почувствовал близость морского порта - запах бензина и гниющих водорослей, прошелся по узким извилистым улочкам с домами, у которых верхние этажи нависали над тротуарами, а из окон мансард свешивалось постиранное утром белье вернувшихся с промысла портовых проституток.
Рубашов приехал в этот городок через два года после встречи с Рихардом.
Они ничего не смогли доказать.
Во время ареста он почти оглох, на допросах ему повыбивали зубы, он едва не ослеп, потому что однажды не сдернул пенсне, - но ни в чем не признался.
Он молчал или лгал - умно, осмотрительно.
Он мерил шагами одиночную камеру и корчился от боли в камере пыток; он смертельно боялся и все отрицал; он терял сознание, приходил в себя - для этого его обливали водой, - просил закурить и продолжал лгать.
Его не удивляла ненависть истязателей - ее природа была понятной.
Правосудие Диктатуры буксовало на месте: от него не добились никаких признаний и решительно ничего не смогли доказать.
По недостатку улик его отпустили; потом он был посажен в самолет и привезен на Родину Победившей Революции - домой; его встречали с оркестром.
Он принимал многочисленные поздравления, участвовал в митингах, присутствовал на парадах.
Изредка, при особо торжественных церемониях, рядом с ним появлялся Первый.
Он жил на чужбине долгие годы и, вернувшись, обнаружил много перемен.
Не было половины бородатых философов, запечатленных когда-то групповой фотографией.
Даже их фамилии стали запретными и упоминались теперь только для проклятий; один лишь Старик с татарским прищуром, умерший вовремя, избежал этой участи.
Его нарекли Богом-Отцом, чтобы объявить Первого Сыном; однако ходили упорные слухи, что Первый подделал завещание Старика.
Выжившие философы с групповой фотографии неузнаваемо изменились: сбрили бороды, одряхлели, преисполнились грустного цинизма.
Но Первый не спускал с них орлиного взгляда и временами выхватывал очередную жертву.
Остальные сокрушенно били себя в грудь и громким хором каялись в грехах.
Не прожив дома и двух недель, Рубашов попросил, чтобы ему поручили какое-нибудь новое дело за границей.
"Быстро вы собрались", - сказал ему Первый, окутанный клубами табачного дыма.
Они лет двадцать руководили Партией, но по-прежнему обращались друг к другу на вы.
Над Первым висел портрет Старика; когда-то рядом помещалась фотография бородатых философов; теперь ее не было.
Они разговаривали очень недолго, зато, когда Рубашов уходил, Первый встал и пожал ему руку - со странной и какой-то нарочитой торжественностью.
Впоследствии Рубашов часто размышлял, что же означало это рукопожатие - и усмешливая, сатанински-мудрая ирония, промелькнувшая на прощание в глазах Первого...
Рубашов - он все еще ходил на костылях - тяжело заковылял к двери кабинета; Первый не стал его провожать.
Наутро Рубашов уехал в Бельгию.