- Давай-ка считать, - проговорил он, - неофициальную часть нашей встречи законченной.
Иванов выдувал колечки дыма и смотрел на Рубашова с добродушной насмешкой.
- А ты не торопись, - посоветовал он.
- А я, между прочим, к тебе и не торопился. - Рубашов твердо глянул на Иванова. - Я и вообще-то сюда не приехал бы, если б вы не привезли меня силой. - Верно, тебя немного поторопили. Зато теперь тебе спешить некуда.
Иванов ткнул свой окурок в пепельницу и, сразу же закурив новую папиросу, опять протянул портсигар Рубашову; однако тот остался неподвижным.
- Да е....лочки зеленые, - сказал Иванов, - помнишь, как я у тебя клянчил веронал?
- Он пригнулся поближе к Рубашову и дунул дымом ему в лицо.
- Я не хочу, чтобы ты спешил... под расстрел, - с расстановкой произнес он и снова откинулся на спинку кресла.
- Спасибо за заботу, - сказал Рубашов.
- А почему вы решили меня расстрелять?
Несколько секунд Иванов молчал.
Он неторопливо попыхивал папиросой и что-то рисовал на листке бумаги.
Видимо, ему хотелось найти как можно более точные слова.
- Слушай, Рубашов, - сказал он раздумчиво, - я вот заметил характерную подробность.
Ты уже дважды сказал вы, имея в виду Партию и Правительство ты, Николай Залманович Рубашов, противопоставил им свое я.
Теоретически, чтобы кого-нибудь обвинить, нужен, конечно, судебный процесс.
Но для нас того, что я сейчас сказал, совершенно достаточно. Тебе понятно?
Разумеется, Рубашову было понятно, и однако он был застигнут врасплох.
Ему показалось, что зазвучал камертон, по которому настраивали его сознание.
Все, чему он учил других, во что верил и за что боролся в течение последних тридцати лет, откликнулось камертону волной памяти...
Партия - это всеобъемлющий абсолют, отдельно взятая личность - ничто; лист, оторвавшийся от ветки, гибнет...
Рубашов потер пенсне о рукав.
Иванов сидел совершенно прямо, попыхивал папиросой и больше не улыбался.
Рубашов обвел взглядом кабинет - и вдруг увидел светлый прямоугольник, резко выделявшийся на серых обоях.
Ну, конечно же, здесь ее тоже сняли - групповую фотографию бородатых философов. Иванов проследил за взглядом Рубашова, но его лицо осталось бесстрастным.
- Устаревшие доводы, - сказал Рубашов.
- Когда-то и мне коллективное мы казалось привычней личного я.
Ты не изменил своих старых привычек; у меня, как видишь, появились новые.
Ты и сегодня говоришь мы... но давай уточним от чьего лица? - Совершенно правильно, - подхватил Иванов, - в этом и заключается сущность дела; я рад, что ты меня наконец понял.
Значит, ты утверждаешь, что мы - то есть народ, Партия и Правительство - больше не служим интересам Революции?
- Давай-ка не будем говорить о народе.
- С каких это пор, - спросил Иванов, - ты проникся презрением к народу?
Не с тех ли пор, как коллективное мы ты заменил своим личным я?
Иванов опять пригнулся к столу и смотрел на Рубашова с добродушной насмешкой.
Его голова закрыла прямоугольник, оставшийся от снятой групповой фотографии, и Рубашову внезапно вспомнился Рихард, заслонивший протянутые руки Мадонны.
Неожиданно толчок нестерпимой боли - от верхней челюсти, сквозь глаз и в затылок - заставил его крепко зажмуриться.
"Вот она, расплата", - подумал он... или ему показалось, что подумал.
- Ты это о чем? - спросил Иванов насмешливым и немного удивленным голосом.
Боль утихла, сознание прояснилось.
- Давай не будем говорить о народе, - спокойно и мирно повторил Рубашов.
- Ты ведь ничего о народе не знаешь.
Возможно, теперь уже не знаю и я.
Когда у нас было великое право говорить мы, - мы его знали, знали, как никто другой на земле.
Мы сами были сердцевиной народа и поэтому могли вершить Историю.
Машинально он взял из портсигара папиросу; Иванов, наклонившись, дал ему прикурить.
- В те времена, - продолжал Рубашов, - мы назывались Партией Масс.
Мы познали сущность Истории.
Ее смерчи, водовороты и бури неизменно ставили ученых в тупик - потому что их взгляд скользил по поверхности.
Мы проникли в глубины Истории, стали сердцем и разумом масс, а ведь именно массы творят Историю; мы - первые на планете - поняли законы исторического развития, вскрыли процессы накопления энергии и причины ее взрывного высвобождения.
В этом - наша великая сила.