Только под угрозой неминуемой гибели ты снисходишь до публичного выступления и осуждаешь антипартийную группу, что автоматически топит Арлову.
Ее участь тебе известна...
Рубашов молча слушал Иванова; зуб опять начинало дергать.
Да, ему была известна их участь.
Участь Арловой. Участь Рихарда.
Участь Леви...
И собственная участь...
Он посмотрел на светлый прямоугольник - больше от них ничего не осталось, от бородатых философов с групповой фотографии.
Их участь тоже была ему известна.
Однажды, на крутом перевале Истории, им открылась великая картина: будущее счастье всего человечества, перевал остался далеко позади.
Так к чему все эти разговоры и формальности?
Если что-нибудь в человеческом существе может пережить физическую смерть, значит, Арлова и сейчас еще смотрит - откуда-то из глубин мирового пространства - прекрасными и покорными коровьими глазами на Товарища Рубашова, своего идола, который обрек ее на расстрел...
Челюсть ломило все сильней и сильней.
- Прочитать твое публичное заявление? - спросил Иванов, роясь в бумагах.
- Спасибо, не стоит, - ответил Рубашов, неожиданно для себя осипшим голосом.
- Как ты помнишь, в конце заявления - которое можно назвать и признанием - ты категорически осудил оппозицию и поклялся впредь безусловно поддерживать генеральную линию, намеченную Партией, и лично ее вождя, Первого.
- Хватит, - устало сказал Рубашов.
- Ты же знаешь не хуже меня, как у нас стряпают такие заявления.
Прошу тебя - хватит ломать комедию.
- Да мы уж кончаем, - сказал Иванов.
- Только вот разберем два последних года.
Тебя назначают Народным Комиссаром - в твоем ведении легкие металлы.
Год назад, на Третьем процессе, который разгромил остатки оппозиции, руководитель группы разоблаченных уклонистов постоянно упоминал твою фамилию - но очень неясно и неопределенно.
Ничего существенного доказано не было, однако в широких рядах Партии к тебе росло глухое недоверие.
Ты снова сделал публичное заявление, провозгласив безусловную преданность Партии во главе с ее учителем Первым и еще резче осудил оппозицию.
Это было шесть месяцев назад.
А сегодня ты спокойно признаешься, что в течение нескольких последних лет считал генеральную линию неправильной, а вождя Партии - предателем Революции.
Иванов замолчал и сел поудобней.
- Таким образом, твои заявления о преданности Партии были уловкой.
Ты не подумай, что я морализирую.
Мы воспитаны в одних понятиях и смотрим на вещи совершенно одинаково.
Ты был уверен, что наши убеждения пагубны и порочны, а твои - верны.
Объявив об этом прямо и откровенно, ты бы сейчас же вылетел из Партии, а значит, тебе не удалось бы бороться за твои, по-твоему, верные идеи.
И вот ты начинаешь сбрасывать балласт - чтобы уцелеть и продолжить борьбу.
Мне очевидно, что на твоем месте я поступил бы в точности так же.
Пока что все совершенно логично.
- И что же дальше? - спросил Рубашов.
- А вот дальше все абсолютно нелогично.
Ты откровенно признаешь тот факт, что в течение нескольких последних лет считал нас могильщиками Революции, - верно? И тут же на одном дыхании утверждаешь, что никогда не поддерживал оппозиционные группировки.
Ты, значит, пытаешься меня уверить, что сидел сложа руки и спокойно смотрел, как мы - по твоему глубокому убеждению - ведем страну и Партию к гибели?
Рубашов неопределенно пожал плечами.
- Может быть, я одряхлел и выдохся.
А впрочем, верь во что тебе хочется.
Иванов закурил новую папиросу.
Его голос сделался мягким и вкрадчивым.
- Неужели ты хочешь меня уверить, что предал Арлову и отрекся от этихкивком головы он показал на стену, где когда-то висела групповая фотография, - только для того, чтобы спасти свою шкуру?
Рубашов не ответил.
Пауза затянулась.
Иванов еще ближе пригнулся к Рубашову.
- Нет, не понимаю я тебя, - сказал он.