- То ты громишь генеральную линию - да такими словами, что любого из них больше чем достаточно для немедленного расстрела.
И тут же, вопреки элементарной логике, утверждаешь, что никогда не участвовал в оппозиции... вопреки логике и неопровержимым доказательствам.
- Неопровержимым доказательствам? - переспросил Рубашов.
- А тогда зачем вам мое признание?
И о чем свидетельствуют ваши доказательства?
- В частности, о том, - сказал Иванов медленно, негромко и нарочито внятно, - что ты подготавливал убийство Первого.
Кабинет снова затопила тишина.
- Можно задать тебе один вопрос? - проговорил Рубашов, надев пенсне.
- Ты и правда веришь этой чепухе или только притворяешься, что веришь?
Глаза Иванова искрились ухмылкой.
- Я же сказал: у нас есть доказательства.
Могу сказать точнее: признание.
Могу сказать даже еще точнее: признание человека, который готовился - по твоему наущению - убить Первого.
- Поздравляю, у вас действенные методы.
И как его фамилия?
Иванов улыбнулся.
- А вот это уже некорректный вопрос.
- Могу я прочитать его признание?
Или потребовать очной ставки?
Иванов улыбался.
Он раскурил папиросу и выпустил дым в лицо Рубашову с добродушной насмешкой, без желания оскорбить.
Рубашов подавил неприязнь и не отстранился.
- Ты помнишь, - медленно сказал Иванов, - как я клянчил у тебя веронал?
Ах да, я уже об этом спрашивал.
Так вот - теперь мы поменялись ролями: ты просишь, чтобы я помог тебе угробиться.
И я объявляю наперед: не допросишься.
Ты убедил меня, что самоубийство является мелкобуржуазным пережитком.
Вот я и присмотрю, чтоб ты не совершил его.
Тогда мы будем с тобой квиты.
Рубашов молчал.
Он старался понять, лжет Иванов или говорит искренне, и одновременно подавлял в себе желание дотронуться до светлого прямоугольника на стене.
"Навязчивые идеи...
Ступать исключительно на черные плитки, бормотать ничего не значащие фразы, машинально потирать пенсне о рукав - возвращаются все тюремные привычки. Да, нервы", - подумал он.
- Интересно узнать, - сказал он вслух, - как ты думаешь меня спасти?
Мне-то, должен признаться, кажется, что ты стараешься меня угробить.
Иванов открыто и весело улыбнулся.
- Старый ты дурень, - проговорил он и, перегнувшись через стол поближе к Рубашову, ухватил его за пуговицу пиджака.
- Мне хотелось заставить тебя побушевать - чтоб ты не разбушевался в неподходящее время.
Я вон даже и стенографистку не вызвал.
- Он вынул из портсигара еще одну папиросу и насильно вставил ее Рубашову в рот, по-прежнему держа его за пиджачную пуговицу.
- Ты же не юноша! Не какой-нибудь там романтик!
Мы вот сейчас состряпаем признаньице - и все дела... на сегодня. Понял?
Рубашову наконец удалось вырваться.
Он посмотрел сквозь пенсне на Иванова.
- И что же я должен признать? - спросил он.
Иванов продолжал лучезарно улыбаться.
- Что ты - с такого-то и такого-то года - состоял в такой-то оппозиционной группе, но что ты категорически и решительно отвергаешь свое участие в организации покушения; мало того - ты порвал с оппозицией, узнав об ее преступных планах.
В первый раз с начала разговора Рубашов позволил себе усмехнуться.
- Если тебе больше нечего добавить, то давай кончать, - предложил он.
- Не торопись, - мирно сказал Иванов.