- Я ведь понимаю, почему ты уперся.
Вот и давай спокойно обсудим нравственную сторону этого дела.
Тебе не придется никого предавать.
Группа уклонистов была арестована гораздо раньше, чем взяли тебя; половину из них уже ликвидировали - ты и сам это прекрасно знаешь.
От оставшихся мы можем получить признания поважнее твоей невинной писульки... да что там темнить - любые признания.
Как видишь, я говорю откровенно - надеюсь, ты меня правильно понимаешь, - разве это тебя не убеждает?
- Иными словами, - уточнил Рубашов, - ты-то не веришь, что готовилось покушение.
Почему ж ты не устроишь мне очную ставку с этим таинственным агентом оппозиции, которого я, по его признанию, якобы подбивал на убийство Первого?
- А подумай сам, - сказал Иванов.
- Представь, что мы снова поменялись ролями - у нас, как ты знаешь, все может быть, - и постарайся ответить за меня. Идет?
Рубашов обдумал слова Иванова.
- Ты получил инструкции сверху, каким образом вести мое дело?
Иванов улыбнулся.
- Не совсем так.
Фактически, сейчас решается вопрос о категории - П или Т - твоего дела.
Ты понимаешь, о чем идет речь?
Рубашов кивнул. Он знал, о чем речь.
- Ну вот, кажется, ты начал понимать.
П означает Публичный процесс; Т это Трибунал, то есть Тройка.
Политические дела разбирает Тройка: считается, что они не принесут пользы, если их вынести на открытый процесс.
У Трибунала особый штат следователей - твое дело у меня отнимут.
Суд закрытый... и довольно скорый - никаких тебе очных ставок.
Ты помнишь... - Иванов назвал несколько фамилий и мельком посмотрел на светлый прямоугольник.
Когда он опять повернулся к Рубашову, у него было усталое, осунувшееся лицо и слепой, устремленный в себя взгляд.
Иванов повторил, почти неслышно, имена их старых товарищей по Партии.
- ...Но пойми, - сказал он немного погромче, - мы убеждены, что ваши идеи приведут страну и Революцию к гибели - так же, как вы убеждены в обратном.
Это - суть.
А наше поведение диктуется логикой и здравым смыслом.
Мы не можем позволить, чтобы нас запутали в юридических тонкостях и хитросплетениях.
Разве ты поступал иначе - в прежние времена?
Рубашов не ответил.
- Самое главное, - продолжал Иванов, - чтобы ты попал в категорию П, тогда твое дело поручат мне.
Ты ведь знаешь, как подбирают дела для вынесения на открытые процессы?
Я должен представить веские доказательства, что ты согласен с нами сотрудничать.
Тебе необходимо написать заявление с частичным признанием своей вины. Если же ты будешь продолжать упираться и корчить из себя романтического героя, то тебя прикончат на основании показаний, которые дал предполагаемый убийца.
С другой стороны, твое признание потребует более детального расследования.
Мы проведем очную ставку, отвергнем главные пункты обвинения, потом признаем тебя виновным в наименее тяжких грехах оппозиции.
Даже и тогда ты получишь лет двадцать - на мягкий приговор рассчитывать не приходится, но года через три объявят амнистию, и таким образом через пять лет ты уже снова будешь в седле.
Советую тебе проявить благоразумие и тщательно обдумать окончательный ответ.
- Я уже обдумал, - сказал Рубашов, - мне не подходит твое предложение.
Логически ты, вероятно, прав.
Но с меня достаточно подобной логики.
Я от нее смертельно устал - мне уже пора уходить со сцены.
Отправь меня, пожалуйста, обратно в камеру.
- Что ж, пожалуйста, - сказал Иванов.
- Я и не рассчитывал на быструю победу.
Такие разговоры срабатывают не сразу.
В твоем распоряжении две недели.
Когда ты все как следует обдумаешь, заяви, чтоб тебя доставили ко мне - или пошли мне письменное признание.
Я-то уверен, что ты его напишешь.