- И у тебя, значит, нет никаких сомнений, что я циник, а ты моралист?
Глеткин не ответил.
Он сидел прямо, отутюженный, с кобурой на поясном ремне, от которого разило свежей кожей.
Немного помолчав, он снова заговорил: - Когда мы думали, что колонии с садами можно открывать, не разгромив врагов, доставили мне как-то на допрос крестьянина. Тогда мы всех допрашивали вежливо.
Шло обобществление крестьянских хозяйств, а мой под| следственный спрятал зерно.
Я с ним строго придерживался инструкций: объяснил, что страна нуждается в хлебе - кормить рабочих и продавать на экспорт, за оборудование для нашей промышленности... так вот пусть он, пожалуйста, скажет, где он припрятал излишки зерна.
Крестьянин, когда его ко мне доставили, думал, что его начнут избивать: знаю я таких, сам из деревни.
А я вдруг начал вежливый разговор: стал убеждать, называл "гражданином" - и он решил, что следователь спятил. Или просто дурак, от природы.
Я его убеждал, помню, минут тридцать.
Он-то, конечно, и рта не раскрыл - ковырял пальцем то в носу, то в ушах.
Ну, а я продолжал его уговаривать, хотя с самой первой минуты видел, что он считает меня дураком, а поэтому даже и слушать не хочет.
Такие, как он, слов не понимают.
А когда им было учиться понимать - во время многовековой спячки?
И все же я придерживался инструкций: мне тогда и в голову не приходило, что бывают какие-то другие методы...
Я допрашивал, без всякого толку, по двадцать и по тридцать крестьян в день.
Другие мои товарищи - тоже.
Жадность этих сонных скупердяев ставила под угрозу нашу Революцию.
Рабочие в городах пухли с голоду, народноармейцы постоянно недоедали, без зерна никто не давал нам кредитов для создания своей военной индустрии, буржуазные государства готовились к интервенции.
Крестьяне прятали по разным закутам миллионов на двести золотых денег и зарывали в землю половину урожаев.
Мы уважительно говорили им "граждане", а они лениво лупали зенками и считали нас последними дураками...
Третий допрос моего крестьянина был назначен на час ночи: тогда все наши следователи работали по восемнадцать часов в сутки и больше.
Крестьянина разбудили; голова у него со сна, конечно, не работала; тут-то он у меня во всем и признался.
Я стал допрашивать преступников ночью...
Одна подследственная ждала до утра, пока я вызову ее на допрос: стульев у нас в коридоре не было, ей пришлось всю ночь простоять.
И вот, когда ее ввели в кабинет, она просто-напросто рухнула на стул; посреди допроса она уснула.
Я разбудил ее, задал вопрос, она ответила и опять уснула.
Мне пришлось разбудить ее снова; тогда она быстро во всем призналась, не читая, подписала протокол допроса и таким образом заслужила сон.
Ее муж, матерый бандит, припрятал в амбаре два пулемета и заставлял крестьян сжигать зерно; пулеметы подкрепляли его видения: ему регулярно являлся антихрист.
Его жена всю ночь стояла из-за небрежности моего помощника; я начал поощрять такую небрежность; особенно упрямые дожидались допроса по сорок восемь часов подряд; простояв двое суток у дверей кабинета, они начинали понимать слова...
Игроки в шахматы смешали фигуры и сразу же начали вторую партию; третий следователь куда-то ушел.
Иванов молча смотрел на Глеткина.
Тот говорил спокойно и трезво, ровным, ничего не выражающим голосом.
- Мои товарищи тоже учились.
Подследственные начали давать показания.
Инструкции по-прежнему строго соблюдались: мы никогда не били заключенных.
Но иногда они - так сказать, случайно - видели казни других заключенных.
Это уже можно назвать воздействием - отчасти физическим, отчасти моральным.
Другой пример: для поддержания гигиены заключенных предписывалось регулярно мыть.
Бани, конечно, тогда не работали. Приходилось пользоваться старыми цистернами: мы наливали в них воду, как в ванны. Зимой трубы часто замерзали, заключенный мог выбраться из такой цистерны только с помощью рабочих "по бане", а им ведь временами надо и отлучиться.
Иногда горячее водоснабжение было у нас даже слишком хорошим - это тоже зависело от рабочих.
Рабочие были старыми партийцами, они не нуждались в детальных инструкциях...
- Разумеется, не нуждались, - сказал Иванов.
- Ты ведь хотел, чтобы я объяснил, как создавалась моя теория, я и объясняю, - сказал Глеткин.
- Наши поступки диктуются нам строжайшей логической необходимостью; тот, кто действует из иных побуждений, - циник...
Мне надо идти: поздно.
Иванов выпил и передвинул протез: его опять мучило ощущение ревматической боли в правой стопе.
Он уже несколько раз пожалел, что затеял этот ненужный разговор.
Подошла официантка, Глеткин расплатился; когда она ушла, он бесстрастно спросил:
- Так как мы будем отрабатывать Рубашова?
- Я уже сказал: оставим в покое.