Через два дня после собрания ячейки Арлову и еще одного сотрудника отозвали.
Никто о них не вспоминал. Рубашова отозвали через несколько месяцев, и все это время, до самого отъезда, он неизменно ощущал в своей комнате запах ее спокойного тела.
4
всавай проклятьем заклейменный
Рубашов услышал эту строку утром на десятый день заключения: ее передал Четыреста шестой.
Рубашов попытался завязать разговор.
Пока он задавал какой-нибудь вопрос, сосед слева терпеливо молчал; а потом разражался бессвязным стуком, в котором угадывались лишь отдельные буквы, и всегда заканчивал строкой гимна с одной и той же грамматической ошибкой:
всавай проклятьем заклейменный
Соседа привезли нынешней ночью: Рубашов слышал шаги конвоиров и скрежет замка Четыреста шестой.
Наутро, сразу же после подъема, сосед искусно и быстро отстукал: всавай проклятьем заклейменный.
Техника у него была виртуозной, и Рубашов решил, что грамматическая ошибка в любимой фразе Четыреста шестого, так же как невнятица остальных сообщений, говорит скорее об умственном расстройстве, чем о незнании квадратической азбуки.
Видимо, сосед повредился в уме.
После завтрака сосед справа, молодой поручик, отстукал вызов.
За последнее время между Рубашовым и узником Четыреста второй камеры укрепилась почти приятельская связь.
Усатого офицерика с моноклем в глазу, вероятно, все время грызла тоска, и он был сердечно благодарен Рубашову за любой, самый короткий разговор.
По пять, а то и по шесть раз в день он просил:
давайте поговорим
Рубашову редко хотелось разговаривать, да и не знал он, о чем толковать с офицером.
Обычно Четыреста второй отстукивал анекдоты - старую офицерскую жеребятину.
Когда очередной анекдот кончался, в камерах воцарялась угрюмая тишина.
Рубашов представлял себе, как его сосед, дойдя до кульминации, беспомощно озирался в ожидании взрывов жеребячьего хохота и с тоской смотрел на немую стенку.
Временами Рубашов из сочувствия к соседу громко отстукивал ха-ха-ха-ха, и офицер впадал в идиотическое блаженство: он вколачивал в стену бесчисленные ха-ха - по всей вероятности, и ногами, и кулаками - делая иногда короткие передышки, чтобы Рубашов тоже посмеялся.
Если же Рубашов хранил молчание, сосед, охваченный унылой горечью, с упреком выстукивал: вы не смеетесь...
А когда Рубашов, чтобы отвязаться, отвечал азбучной имитацией смеха, офицер потом неоднократно вспоминал: эх и здорово же мы повеселились
Порой сосед оскорблял Рубашова.
Порой, не получая от него ответа, выстукивал песни Гражданской войны, в которых офицеры гнусно поносили бойцов и командиров Народной Армии.
Порой отстукивал старый гимн - Рубашов, отдавшийся дневным видениям или погруженный в череду своих мыслей, вполуха слушал Четыреста второго.
Но Четыреста второй был очень полезен.
Он сидел уже больше двух лет, прекрасно разбирался в здешних порядках, поддерживал связь со многими заключенными и сразу узнавал все тюремные новости.
Когда появился Четыреста шестой и офицер начал утреннюю беседу, Рубашов спросил его, не знает ли он, кого привезли нынешней ночью.
Офицер ответил:
рип ван винкля
Он очень любил говорить загадками - чтобы расцветить очередной разговор.
Рубашов припомнил повесть о человеке, который, проспав двадцать лет, обнаружил, что реальный мир неузнаваемо изменился.
он потерял память, спросил Рубашов.
Четыреста второй, довольный своей шуткой, рассказал Рубашову то, что знал.
Четыреста шестой был учителем истории в одной из стран Юго-Восточной Европы.
После Мировой войны его страну захлестнула Революция, Четыреста шестой принимал в ней участие.
Разумеется, была основана Коммуна, романтически правившая несколько недель и потом буднично утопленная в крови.
Руководители Революции были дилетантами, но их судили как Профессионалов: Четыреста шестого, с его пышным титулом Комиссара просвещения трудящихся масс, приговорили к смертной казни через повешение.
Год он прождал исполнения приговора: потом суд заменил ему смерть пожизненным заключением в одиночной камере.
С тех пор прошло два десятилетия.
Двадцать лет он просидел в одиночке, ничего не зная о внешнем мире. Да и внешний мир о нем позабыл.
В этом юго-восточном государстве сохранились довольно патриархальные порядки: месяц назад там объявили амнистию, коснувшуюся всех политических заключенных; и вот современный Рип Ван Винкль, на двадцать лет оторванный от мира, был предоставлен самому себе.
В тот же день он сел в поезд и прибыл в страну своей давней мечты.
Через две недели его арестовали.
Возможно, двадцать лет одиночки сделали его чересчур болтливым.
Возможно, он принялся рассказывать людям, какой ему виделась жизнь Там, когда он мечтал о ней в одиночке.
Возможно, захотел узнать адреса своих партийных товарищей по движению - наемных агентов мировой буржуазии.
Возможно, не туда возложил венок или решил нанести визит командиру знаменитой бригады Рубашову - своему нынешнему товарищу по тюрьме.