Минут через десять напарник увидел ее, его глаза радостно вспыхнули.
Он украдкой посмотрел на охранников - те разговаривали между собой и очень небрежно следили за арестантами - выхватил книжку из рубашовского кармана, спрятал ее под свое одеяло и, видимо, сразу же начал писать.
Потом бесшумно вырвал страницу, сложил ее и сунул Рубашову в руку; книжку с карандашом он оставил себе и снова принялся что-то писать.
Охранники по-прежнему не следили за арестантами; Рубашов развернул сложенный листок.
На нем ничего не было написано: напарник нарисовал географическую карту - причем нарисовал необычайно искусно - карту Страны Победившей Революции с главными городами, горами и реками; столицу страны он изобразил флагом, на котором красовался символ Революции.
Когда они прошли еще полкруга, напарник снова вырвал страничку и, сложив ее, сунул в рубашовскую ладонь.
Это была та же самая карта.
Четыреста шестой улыбнулся Рубашову, он явно ждал ответной реакции.
Смущенный пристальным взглядом напарника, Рубашов пробормотал, что карта прекрасная.
Напарник заговорщицки подмигнул Рубашову.
- Я могу нарисовать ее с закрытыми глазами.
Рубашов промолчал.
- Понимаю, вы не верите. Но я-то практиковался двадцать лет.
Напарник мимолетно глянул на охрану, закрыл глаза и, не изменив походки, стал разрисовывать третий листок под прикрытием свисающего до колен одеяла.
Он шел, как привыкший к слепоте человек, немного вздернув вверх подбородок.
Рубашов с беспокойством посмотрел на охранников - он боялся, что напарник споткнется и упадет или нарушит строй заключенных.
Однако вскоре тот открыл глаза и передал Рубашову еще одну карту, чуть менее четкую, но все же верную; разве что символ Революции на флаге оказался теперь непропорционально большим.
- Видите? - гордо прошептал напарник.
Рубашов кивнул.
В глазах напарника вдруг зажегся тот самый тоскливый страх, который Рубашов заметил накануне, когда их после прогулки разводили по камерам.
- Ничего не поделаешь, - шепнул старик.
- Мне указали неверный поезд.
- В каком смысле? - спросил Рубашов.
- В прямом. Я сел не в тот поезд, когда они выпустили меня из тюрьмы. Они предполагали, что я не пойму.
Не проговоритесь им, что я догадался. - Он скосил глаза в сторону охранников.
Рубашов кивнул.
Через несколько минут один из охранников свистнул в свисток. Очередная прогулка была окончена.
При входе в корпус, незаметно для охраны, Четыреста шестой участливо спросил:
- Может, и с вами приключилось то же самое? - Его взгляд снова был дружелюбным и ясным.
Рубашов кивнул.
- Не теряйте надежды.
Так или иначе мы туда проберемся, - Четыреста шестой указал на листочки, которые Рубашов держал в кулаке.
Потом он сунул книжку и карандаш Рубашова в карман; подымаясь по лестнице, он напевал свой извечный гимн.
6
Когда одиночникам разносили ужин, Рубашова охватила странная тревога.
Наутро кончался двухнедельный срок, данный ему Ивановым на раздумье, но не это его сейчас тревожило - тревога была совершенно безотчетной. Ужин ничем не отличался от обычного, раздавали его в обычное время... и все же что-то неуловимо изменилось - то ли один из дежурных баландеров посмотрел на него чуть более внимательно, то ли в голосе старика-надзирателя прозвучали немного необычные ноты...
Рубашов не мог определить, в чем дело, однако работать он тоже не мог, потому что ощущал глухое напряжение, - так ревматик предчувствует близкую грозу.
После отбоя он подкрался к двери и внимательно оглядел сквозь очко коридор - лампы горели только вполнакала; тускло поблескивал каменный пол; тишина, затопившая одиночный корпус, казалась особенно глухой и глубокой.
Рубашов лег; потом опять встал; попытался снова вернуться к работе - написал в блокноте несколько фраз; потушил догоревший до бумаги окурок; сейчас же закурил новую папиросу; потом машинально подошел к окну и посмотрел во двор: начиналась оттепель; снег был рыхлым и грязно-желтым; небо затянули низкие облака; напротив привычно похаживал часовой.
Рубашов опять глянул в коридор - безлюдье, тишина, желтоватый свет.
Вопреки обыкновению не разговаривать ночью, Рубашов вызвал Четыреста второго: вы спите, негромко простучал он.
Четыреста второй откликнулся не сразу. Спит, разочарованно заключил Рубашов. Однако Четыреста второй ответил - глуше и гораздо медленней, чем всегда:
нет И, помолчав, отстукал вопрос: вы значит тоже это почувствовали
что почувствовал, спросил Рубашов.
Ему отчего-то стало трудно дышать. Он неподвижно лежал на койке и стучал в стену дужкой пенсне.
Четыреста второй явно колебался.
Потом ответил - настолько глухо, что его стук напоминал шепот:
будет лучше если вы уснете
Да, стыдно, подумал Рубашов: офицерик старался его успокоить.
Он, не шевелясь, лежал на спине и в темноте разглядывал свое пенсне.