Тишина казалась такой тяжелой, что у него отчетливо звенело в ушах.
Внезапно стена опять ожила:
удивительно что вы сразу почувствовали
что почувствовал, отстукал Рубашов, объясните. Он резко поднялся и сел, а Четыреста второй не торопился с ответом.
Через пару минут Рубашов услышал:
сегодня заканчивается борьба с уклонистами
Рубашов понял.
Он прислонился к стене и ждал продолжения.
Но сосед молчал.
Немного погодя Рубашов спросил:
ликвидации
да, ответил поручик.
откуда вы знаете, простучал Рубашов.
от заячьей губы
в котором часу
не знаю.
Потом после паузы: скоро
фамилии неизвестны, отстукал поручик.
И добавил: политические уклонисты как вы
Рубашов лег, все было ясно.
Через некоторое время он надел пенсне, подложил под голову руку и замер.
Тишину в камере ничто не нарушало.
Тьма немо заглатывала секунды.
Он никогда не присутствовал при казни, не считая почти состоявшейся собственной, - это было на Гражданской войне.
Ему не удавалось представить себе, как это делается в мирное время, когда все происходит буднично и по плану.
Он слышал, что казни совершаются ночью, в подвалах, что осужденным стреляют в затылок, но он не знал никаких подробностей.
Для Партии смерть не была таинством, в ней не видели ничего романтического.
Она являлась весомым фактором, который учитывали в логических построениях, и имела сугубо отвлеченный характер.
Слово "смерть" употреблялось редко, точно так же, как и слово "казнь"; в партийных кругах говорили "ликвидация".
Это понятие коротко выражало одну совершенно определенную мысль - прекращение активной политической деятельности.
Смерть была технической деталью и сама по себе никого не интересовала; в этом компоненте логических выкладок не учитывался ее физический смысл.
Рубашов смотрел сквозь пенсне во тьму.
Приведен ли уже приговор в исполнение?
Или приговоренные все еще живы?
Он снял ботинки, стащил носки и снова неподвижно вытянулся на койке; пальцы ног чуть белели во тьме.
Тишина стала совершенно мертвой, раздавила и стерла малейшие шорохи, которые обычно наполняли камеру. Безмолвие оглушало, как барабанный бой.
Рубашов глянул на голые ноги и нарочито медленно пошевелил пальцами.
Получилось жутковато: белесые пальцы словно бы жили собственной жизнью.
Все его тело, от головы до ступней, напоминало о себе необычайно настойчиво: он одинаково остро ощущал и вялое прикосновение тепловатого одеяла, и твердость лежащего на руке затылка.
В каком месте происходят ликвидации?
Ему представлялось, что где-то внизу, куда вела винтовая лестница, которая начиналась за парикмахерской камерой.
Он услышал скрип глеткинских ремней, вдохнул удушливый запах кожи.
Что Глеткин говорил осужденному?
"Повернитесь, пожалуйста, лицом к стене?"
Или "пожалуйста" тут не уместно?
Может, он говорил:
"Не надо бояться.
Вы не успеете ничего почувствовать..."?
А может быть, он стрелял без предупреждения, идя за осужденным по длинному коридору, - но ведь тот наверняка постоянно оглядывался.
Может, он прятал пистолет в рукаве, как дантист прячет от пациента щипцы?