Может, при ликвидации присутствуют понятые?
Кто они?
И куда падает осужденный - вперед или назад?
Молча или с криком?
Возможно, расстрелянный умирает не сразу, и его приканчивают вторым выстрелом.
Рубашов курил и смотрел на ноги.
Безмолвие было таким глубоким, что слышалось потрескивание горящего табака.
Он затянулся и отшвырнул папиросу.
Глупости все это.
Грошовая романтика.
Ликвидация есть всего лишь ликвидация: пресечение активной политической деятельности.
Смерть - в особенности собственная смерть - является типичной логической абстракцией.
Там, внизу, наверняка уже кончили, а в настоящем для прошлого места нет.
Камеру заволакивала безмолвная тьма. Четыреста второй упорно молчал.
Ему хотелось что-нибудь услышать - хотя бы вопль или стон в коридоре, лишь бы всколыхнулась эта черная тишина.
Он вдруг понял, что уже несколько минут вдыхает запах расстрелянной Арловой - даже с дымом непогасшей папиросы. Арлова носила свой кожаный портсигар в сумочке, вместе с духами и пудрой...
Рубашов пошевелился - скрипнула койка, подчеркнув плотное безмолвие камеры.
Он собирался встать и закурить, когда стена опять ожила. они приближаются, передал поручик.
Рубашов прислушался.
Но ничего не услышал, кроме биения крови в висках.
Он подождал.
Тишина уплотнялась.
Сняв пенсне, он отстукал дужкой:
не слышу
Четыреста второй не ответил.
А потом громко и отчетливо простучал
триста восьмидесятый передайте дальше
Рубашов медленно опустился на койку.
Трехсотвосьмидесятый - через одиннадцать камер - передал ему весть о своей смерти.
Одиннадцать одиночников, сквозь тьму и безмолвие, донесли акустическую эстафету до Рубашова.
Беспомощные, запертые в кирпичных клетках, они выражали солидарность приговоренному.
Рубашов вскочил и как был, босиком, шагнув к параше у левой стены, торопливо сообщил Четыреста шестому:
внимание сейчас поведут на расстрел трехсотвосьмидесятого передайте дальше
И замер.
Смрадно воняла параша. Ее тошнотворные и тяжкие испарения сразу же вытеснили запах Арловой.
Четыреста шестой ничего не ответил.
Рубашов поспешно вернулся к койке.
На этот раз он отстукал вопрос не дужкой пенсне, а костяшками пальцев:
как его фамилия
Ответа не было.
Рубашов понимал, что Четыреста второй мечется, как маятник, от стенки к стенке.
В одиннадцати камерах босые заключенные бесшумно двигались взад и вперед...
Ага, вернулся Четыреста второй:
читают приговор передайте дальше
Рубашов повторил:
как его фамилия
Но Четыреста второй опять не ответил - видимо, вернулся к правой стене.
Рубашов понимал, что Рип Ван Винклю передавать сообщение не имеет смысла, однако он все же подошел к параше и отстукал то, что услышал сам, - из чувства долга, чтоб не прервать эстафету.
От запаха параши его чуть не вырвало.
Он снова вернулся к правой стене и сел на койку.