Тишина нарастала.
Четыреста второй глухо передал:
кричит помогите
Рубашов поднялся и отстукал над парашей: кричит помогите
Потом прислушался.
Тишина длилась.
Рубашов боялся, что его стошнит, когда он снова подойдет к параше.
ведут вырывается зовет на помощь передайте... начал Четыреста второй.
как его фамилия,
спросил Рубашов - раньше, чем сосед закончил сообщение.
На этот раз он получил ответ:
богров уклонист передайте дальше
Ноги у Рубашова вдруг стали ватными.
Но он поднялся, пересек камеру и, привалившись к правой стене, отстукал:
приговорен к расстрелу Михаил богров матрос первого революционного броненосца первый кавалер ордена революции командующий восточно-океанским флотом
Рубашова вырвало в смрадную парашу. Он выпрямился, вытер со лба испарину и закончил сообщение Четыреста Шестому:
его ведут передайте дальше
Рубашов давно не видел Богрова, но общий облик его он помнил гигантскую, немного неуклюжую фигуру, свисающие чуть ли не до колен руки и курносое веснушчатое плоское лицо.
Они вместе отбывали ссылку после неудавшейся Первой Революции; Рубашов учил Богрова грамоте и основам историко-революционного мышления; с тех пор, где бы Рубашов ни жил, он получал два раза в год написанное от руки письмо Богрова, которое неизменно кончалось словами:
"Твой товарищ до скончания жизни". приближаются, передал поручик громко. Рубашов, все еще стоя у параши, явственно услышал его сообщение. подойдите к очку барабаньте в дверь передайте дальше, скомандовал поручик.
Рубашов одеревенел.
Но пересилил себя и внятно простучал Четыреста шестому: подойдите к очку барабаньте в дверь передайте дальше.
Шагнув во тьму, он неслышно приблизился к двери.
Тишину коридора ничто не нарушало.
Рубашов ждал; через несколько секунд Четыреста второй простучал: начинайте
Коридор наполнился глухим рокотом.
Люди, стоявшие у дверных глазков, застыли, как солдаты почетного караула, и тусклую желтизну безмолвного коридора наполнил торжественно-мрачный гул, похожий на волны барабанного боя, доносимого издали порывами ветра.
Рубашов, прижавшись виском к очку, начал постукивать обеими ладонями по массивной, обитой железом двери.
К своему удивлению, он услыхал, что рокот не обрывается за его камерой: Рип Ван Винкль, видимо, понял и сейчас тоже барабанил в дверь.
Потом до Рубашова донесся лязг - где-то открыли и закрыли камеру, - но он по-прежнему ничего не видел.
Рокот слева сделался громче, и вот послышался стук шагов - шли двое - и скребущее шарканье.
Волна рокота слева окрепла, налилась хоть и сдержанной, но мрачной силой.
Коридор, от Четыреста первой камеры до Четыреста седьмой, оставался пустым; дальше Рубашов заглянуть не мог.
Скребущее шарканье и мерный топот приблизились, теперь Рубашов различил стоны и как бы детское всхлипывание.
Звуки слышались совершенно отчетливо; рокот слева, ближе к Рубашову, усиливался, но делался менее мощным: процессия приближалась, и те заключенные, мимо которых она прошла, один за другим переставали стучать.
Рубашов все бил ладонями в дверь.
Он утратил чувство пространства и времени: шумели джунгли, рокотали тамтамы - или загнанные в клетки гориллы старались выломать стальные прутья, - он прижимался глазом к очку и колотил ладонями по массивной двери.
Он видел лишь тусклое электрическое марево, каменный пол и четыре камеры, но волны рокота катились по коридору, а шарканье, стоны и шаги приближались.
Внезапно три человеческие фигуры появились в дальнем конце коридора.
Рубашов перестал стучать и вгляделся.
Через несколько секунд коридор опустел.
Но картина, которую он увидел, резко отпечаталась у него в памяти.
Два охранника, широко шагая, быстро прошли по тюремному коридору; в скудном освещении их темные фигуры казались огромными и тускло размытыми, между ними волоклась третья фигура.
Человек, которого они волокли, держа его с обеих сторон под руки, бессильно провисал животом вниз, его голова свешивалась к полу, а ноги тащились по каменным плиткам; и вместе с тем во всем его теле угадывалась какая-то неживая оцепенелость.
Носки ботинок скребли пол, иногда цеплялись за швы между плитками, - этот прерывистый скребущий шорох можно было принять за шарканье.
Слипшиеся пряди серых волос свисали на покрытый испариной лоб и в стороны, к безвольно открытому рту.
Изо рта тянулась струйка слюны.
Когда охранники с осужденным скрылись, в коридоре некоторое время плавало детское хнычащее "у-а-о" и слабые, совсем не мужские стенания.
Но прежде чем хлопнула бетонная дверь, замыкающая коридор одиночного блока, Богров два раза пронзительно вскрикнул, и Рубашов различил не только гласные - в отрывистых, распадающихся на слоги воплях он отчетливо услышал: "Рубашов, Рубашо-о-ов!", - Богров обращался именно к нему. Крики взломали тяжелое безмолвие и словно бы рассеяли желтое марево.
Лампы загорелись полным накалом, где-то зазвучали шаги надзирателя, и Четыреста шестой простукал в стенку: