всавай проклятьем заклейменный
Рубашов неподвижно лежал на койке; он не помнил, как до нее добрался.
Ему еще слышался мрачный рокот, но в камере уже установилась тишина буднично спокойная тишина одиночки.
Четыреста второй, наверное, спал.
Земное существование Михаила Богрова было, по всей вероятности, закончено.
"Рубашо-о-ов!" - дважды повторенный вскрик все еще звучал в ушах Рубашова.
Зрительный образ казался стертым; неживая, бессильно прогнувшаяся фигура, струйка слюны, взмокшее лицо и ноги, скребущие каменный пол, - это пятнадцатисекундное видение никак не совмещалось с Михаилом Богровым.
Как им удалось такого добиться?
Как им удалось довести Богрова, сильного и сурового моряка с броненосца, до слабеньких стенаний и детского хныканья?
И Арлова... что же происходило с Арловой, когда ее волокли по тюремному коридору?
Рубашов стремительно сел на койке и прижался виском к холодной стене, за которой спал Четыреста второй; он боялся, что его опять сейчас вырвет.
До нынешней ночи он не представлял себе смерти Арловой с такими подробностями.
Смерть была отвлеченным понятием; и хоть Арлова вспоминалась с тяжелым чувством, Рубашов до сих пор ни разу не усомнился в логической оправданности своего поведения.
А теперь вот, чувствуя во рту блевотину, взмокший, с прилипшей к спине рубахой, он видел безумие подобной логики.
Хныканье Богрова заглушило доводы, которые доказывали его правоту.
Жизнь Арловой входила в уравнение, и логически ею следовало пожертвовать, потому что иначе уравнение не решалось.
И вот оно перестало существовать.
Ноги Арловой, скребущие пол, стерли строгие логические символы.
Малозначащий фактор стал вдруг важнейшим, единственно значимым, а детское хныканье и лишенный человеческих интонаций голос, которым Богров взывал к Рубашову, и прощальный угрюмо-торжественный рокот заглушили спокойный голос рассудка, как гром заглушает шелест листвы.
В конце концов Рубашов уснул - сидя на койке и привалившись к стене; над его плотно закрытыми глазами поблескивало так и не снятое пенсне.
7
Он стонал; ему снился первый арест; рука, свисающая с койки, дергалась в поисках рукава; он ждал удара; но пришедшие за ним почему-то медлили.
Его разбудил вспыхнувший свет.
Кто-то стоял возле самой койки.
Он спал каких-нибудь пятнадцать минут, но ему всегда требовалось время, чтоб собраться с мыслями после ночного кошмара.
Он щурился от яркого электрического света, перебирая в уме знакомые возможности - тяжкий, хотя и привычный ритуал.
Да, он арестован - но он ведь не за границей - значит, арест ему только приснился.
Он свободен - и тогда над кроватью должна висеть литография Первого; он глянул вверх - литографии не было. Зато у стены виднелась параша.
Рядом с кроватью стоял Иванов и дул ему в лицо папиросным дымом.
Может, Иванов тоже ему снится?
Нет, это был реальный Иванов, и параша была реальной парашей.
Понятно: он в своей собственной стране, ставшей вражеской; Иванов - враг, хотя когда-то он был другом; и хныканье Арловой было реальным.
Нет-нет, хныкала вовсе не Арлова, а Богров, "товарищ до скончания жизни" - его волокли по тюремному коридору, и он кричал: "Рубашов, Рубашо-о-о-в!" - это он помнит, это не сон.
Арлова, та говорила другое:
"Ты можешь сделать со мной что захочешь..."
- Ты заболел? - проговорил Иванов.
Рубашова слепил электрический свет.
- Дай мне халат, - сказал он, щурясь. Иванов промолчал.
Он смотрел на Рубашова - у того распухла правая щека.
"Хочешь коньяка?" - спросил Иванов.
Не дожидаясь ответа, он подошел к двери и что-то крикнул в смотровой глазок.
Рубашов, щурясь, смотрел на Иванова.
Ему не удавалось собраться с мыслями.
Он проснулся, но в себя еще не пришел.
- Тебя тоже арестовали? - спросил он Иванова;
- Нет, - спокойно ответил Иванов.
- Я пришел сам.
По-моему, ты болен.
- Дай-ка папироску, - сказал Рубашов.
Он затянулся, сознание прояснилось.