Он лег на спину и посмотрел в потолок.
Дверь открылась, вошел надзиратель; он принес бутылку коньяку и стакан.
Нет, это был не надзиратель, а охранник - в форме и очках с металлической оправой, молодой и подтянутый.
Он отдал честь, протянул Иванову стакан и бутылку, вышел из камеры и захлопнул дверь.
Простучали, удаляясь, его шаги.
Иванов присел на рубашовскую койку и налил в стакан немного коньяка.
"Выпей", - сказал он.
Рубашов выпил.
Туман в голове почти рассеялся: первый арест, второй арест, сны, Арлова, Богров, Иванов - все уже встало на свои места.
- Так ты что - разболелся? - спросил Иванов.
- Да нет.
- Рубашов теперь не понимал одного: почему Иванов сидит в его камере.
- Тебе здорово разнесло щеку.
И я так думаю, что у тебя жар.
Рубашов поднялся, подошел в двери, глянул через смотровой глазок в коридор, неторопливо прошелся пару раз по камере - он хотел, чтобы голова прояснилась окончательно.
Потом остановился напротив Иванова - тот по-прежнему сидел на койке, пуская в воздух колечки дыма.
- Чего тебе надо? - спросил Рубашов.
- Поговорить с тобой, - ответил Иванов.
- Ложись-ка и выпей немного коньячка.
Рубашов, все еще не снимая пенсне, иронически прищурился и глянул на Иванова.
- Знаешь, а я тебе было поверил, - сказал Рубашов размеренно и спокойно.
- Теперь-то я вижу, что ты просто сволочь.
Убирайся отсюда.
Иванов не пошевелился.
- Будь любезен, - проговорил он, - объясни, почему ты считаешь меня сволочью.
Рубашов прислонился спиной к стене, отделяющей его от Рип Ван Винкля, и сверху вниз посмотрел на Иванова.
Тот бесстрастно попыхивал папиросой.
- Что ж, изволь, - сказал Рубашов.
- Ты знал о нашей дружбе с Богровым.
И вот по твоему указанию Богрова - или, если хочешь, его останки - волокут мимо рубашовской камеры полумертвым напоминанием о судьбе несговорчивых.
Про богровский расстрел объявляют заранее - в расчете на подпольную связь заключенных; расчет оправдывается: мне передают, что нынешней ночью кого-то ликвидируют.
Но этого мало: хитроумный режиссер объявляет через своих подручных Богрову - перед тем как его волокут расстреливать, что в одной из одиночек сидит Рубашов, - в расчете на желание несчастного Богрова... ну, хотя бы попрощаться с товарищем; оправдывается и этот тонкий расчет.
Рубашову, конечно, становится не по себе.
И тут является милосердный спаситель - товарищ Иванов с бутылкой под мышкой.
Происходит трогательная сцена примирения, друзья вспоминают Гражданскую войну, а заодно составляют "небольшое признаньице".
Потом умиротворенный преступник засыпает, следователь кладет "признаньице" в карман, тихонько, на цыпочках удаляется из камеры... и вскоре получает повышение по службе.
А теперь, прошу тебя, убирайся отсюда.
Иванов не шевельнулся.
Он попыхивал папиросой и улыбался, показывая золотые коронки.
- Ты считаешь, что я такой уж примитивный? - спросил он Рубашова.
- Или скажем точнее: что я такой уж примитивный психолог?
- Мне опротивели твои подходцы, - пожав плечами, сказал Рубашов.
- Я не могу тебя отсюда вышвырнуть.
Когда-то ты был приличным человеком - вспомни об этом и оставь меня в покое.
Черт, как же вы мне все опротивели!
- Давай договоримся.
Ты меня слушаешь - только слушаешь внимательно и не перебиваешь - ровно пять минут.
Если после этого ты будешь настаивать, чтобы я ушел, я сейчас же уйду.
- Хорошо, я слушаю, - сказал Рубашов и демонстративно посмотрел на часы. Он стоял, все так же привалившись к стене.
- Во-первых, - начал Иванов, - учти: Михаил Богров действительно расстрелян, не сомневайся и не тешь себя никакими иллюзиями.