Он обречен на вечное раздвоение: убивает, чтоб навсегда уничтожить убийства, прибегает к насилию, чтоб истребить насилие, сеет несчастья ради всеобщего счастья и принимает на себя ненависть людей из любви к человечеству.
Apage, Satanas!
Рубашов решает превратиться в ангела.
Либеральная пресса, поносившая его, быстро присваивает ему сан святого.
Он узнал, что существует совесть, а совесть губит революционера, как гуманизм и двойной подбородок.
Совесть сжирает его рассудок, словно голодная гиена - падаль.
Дьявол побежден; однако не думай, что он скрежещет от ярости зубами, высекая сернистые смрадные искры.
Он логик и аскет, он пожимает плечами, его давно не удивляют дезертиры, прикрывающие слабость гуманизмом и совестью.
Иванов налил себе еще коньяка.
Рубашов, все так же шагая по камере, спросил:
- За что вы расстреляли Богрова?
- За неправильный взгляд на подводные лодки.
Спор о размерах подводных лодок начался у нас довольно давно.
Богров утверждал, что нам надо строить подлодки с дальним радиусом действия.
Партия склонялась к малым судам, Ведь вместо одной большой подлодки можно построить три небольших.
Дискуссия велась на техническом уровне.
Эксперты жонглировали научными данными, приводили доводы и "за" и "против", но суть спора заключалась в другом.
Строительство больших подлодок означало дальнейшее развитие Мировой Революции.
А малые суда - береговая охрана - означали, что Мировая Революция откладывается и страна переходит к круговой обороне.
За это выступил Первый - и Партия...
Богрова поддерживала старая гвардия и Народный Комиссариат по морским делам.
Убрать Богрова было бы недостаточно: его следовало дискредитировать перед массами.
Открытый процесс показал бы стране что Богров саботажник и враг народа.
Мы уже добились от нескольких инженеров его сторонников - твердого согласия признать все, что будет необходимо.
Но Богров отказался с нами сотрудничать.
Отстав от жизни на двадцать лет, он твердил до последнего дня о крупных подлодках и Мировой Революции.
Ему оказалось не под силу понять, что время сейчас работает на реакцию, что Движение в Европе пошло на убыль и надо ждать следующей волны.
На публичном Процессе его заявления внесли бы путаницу в сознание масс.
Он ликвидирован решением Трибунала.
Скажи, разве ты-то в подобном случае не поступил бы точно так же, как мы?
Рубашов не ответил.
Он остановился и, снова привалившись спиной к стене, замер у параши.
Из нее подымались ядовитые, вызывающие тошноту испарения.
Он снял пенсне и глянул на Иванова, его близорукие затравленные глаза были обведены темными кругами.
- Ты ведь не слышал, - проговорил он, - его стенаний и младенческого хныканья.
Иванов прикурил новую папиросу от окурка догоревшей до бумаги старой; зловоние параши становилось нестерпимым.
- Нет, не слышал, - согласился он.
- Но я, понимаешь ли, и видел и слышал много похожего.
Ну так и что?
Рубашов промолчал.
Он не мог объяснить.
Хныканье и мрачно-торжественный рокот опять зазвучали в его ушах.
Словами он этого передать не мог.
Так же как не смог бы описать словами запах спокойного тела Арловой.
В словах ничего нельзя было выразить.
"Умрите молча", - говорилось в записке, которую ему передал парикмахер.
- Ну и что? - снова спросил Иванов.
Он вытянул ноги и подождал ответа.
Рубашов молча стоял у стенки.
- Если бы у меня, - заговорил Иванов, - была к тебе хоть искорка жалости, я оставил бы тебя в покое.