По внешней стене маршировал часовой, винтовка висела у него на плече.
Небо расчистилось, но луны не было. Вверху, над зубцами сторожевой башни, серебристо струился Млечный Путь. Рубашов повернулся к окну спиной.
- Согласен, - сказал он, пожав плечами, - уважение к личности и социальный прогресс, гуманизм и политика - несовместимые понятия.
Согласен, Ганди - катастрофа для Индии, а добродетель сковывает руки правителю.
Так что в отрицании мы единодушны.
Но давай посмотрим, куда мы пришли, используя нашу революционную этику.
- Давай, - согласился Иванов.
- Так куда?
Рубашов потер пенсне о рукав и, близоруко сощурившись, глянул на Иванова.
- В какое месиво, - проговорил он, - посмотри, в какое кровавое месиво мы превратили нашу страну.
- Возможно, - Иванов беззаботно улыбнулся.
- Однако вспомни Сен Жюста и Гракхов, вспомни историю Парижской Коммуны.
Раньше все без исключения революции неизменно совершали дилетанты-морализаторы.
Дилетантская "честность" их и губила.
А мы, профессионалы, абсолютно последовательны...
- Настолько последовательны, - перебил его Рубашов, - что во имя справедливого раздела земли сознательно обрекли на голодную смерть около пяти миллионов крестьян, - и это только за один год, когда обобществлялись крестьянские хозяйства.
Настолько последовательны, что, освобождая трудящихся от оков современного индустриального гнета, заслали в глухоманные восточные леса и на страшные рудники арктического севера около десяти миллионов человек, причем создали им такие условия, по сравнению с которыми жизнь галерников показалась бы самым настоящим раем.
Настолько последовательны, что в теоретических спорах конечным доводом у нас является смерть, - будь то разговор о подводных лодках, искусственных удобрениях или линии Партии, которая проводится в Индокитае.
Наши инженеры никогда не забывают, что любая ошибка в технических расчетах грозит им тюрьмой или "высшей мерой"; администраторы обрекают подчиненных на смерть, потому что знают - малейший промах станет причиной их собственной гибели; поэты завершают дискуссии о стиле прямыми доносами в Политическую полицию, потому что того, кто окажется побежденным, непременно объявят врагом народа.
В заботе о счастье грядущих поколений мы наваливаем на людей такие лишения, что сейчас у нас средняя продолжительность жизни сократилась уже приблизительно на четверть.
Во имя защиты страны от врагов мы прибегаем к чрезвычайным мерам и вводим законы переходного периода, в которых решительно каждый пункт противоречит целям нашей Революции.
Уровень жизни наших трудящихся скатился ниже дореволюционного, условия труда стали более тяжкими, нормы повысились, расценки понизились, а дисциплина сделалась воистину рабской; по нашему новому уголовному кодексу даже двенадцатилетних детей можно приговаривать к смертной казни, а с нашими законами о семье и браке по ханжеству не сравнятся даже британские.
Вождей у нас почитают, как восточных владык, газеты и школы проповедуют шовинизм, постоянно раздувают военную истерию, насаждают мещанство, догматизм и невежество.
Деспотическая власть Революционного Правительства достигла небывалых в истории размеров она по существу ничем не ограничена. Свобода слова и свобода совести искореняются с такой беззастенчивой откровенностью, словно не было Декларации прав человека.
У нас гигантская Политическая полиция с научно разработанной системой пыток, а всеобщее доносительство стало нормой.
Мы гоним хрипящие от усталости массы - под дулами винтовок - к счастливой жизни, которой никто, кроме нас, не видит.
Нынешнее поколение полностью обескровлено, оно - буквально - превратилось в массу обескровленной, немой, умирающей плоти.
Таковы последствия нашей последовательности.
Ты вот говорил о вивисекторской морали.
И, знаешь, мне иногда представляется, что мы, ради нашего великого эксперимента, содрали с подопытных кроликов кожу и гоним их кнутами в светлое будущее...
- Ну и что? - беззаботно спросил Иванов.
- Неужели тебе это не кажется прекрасным?
Ведь ничего подобного еще не было в Истории.
Мы сдираем с человечества старую шкуру, чтобы впоследствии дать ему новую.
Занятие не для слабонервных, правильно, - но тебя-то оно в свое время вдохновляло.
А теперь ты жеманишься, как старая дева, - интересно, что же тебя так изменило?
У Рубашова вертелся на языке ответ:
"Фамилия, которую выкрикнул Богров", - но он понимал, что это бессмыслица.
Он сказал:
- Продолжим метафору: я вижу освежеванное нами поколение и не знаю, где взять новую кожу.
Нам представлялось, что с человеческой историей можно экспериментировать, как с неживой природой.
Физику дано повторять свой опыт хоть тысячу раз, не то с историей.
Сен-Жюста или Дантона можно казнить, однако оживить их уже нельзя; и если окажется, что Богров прав, справедливость никогда не будет восстановлена.
- Ну так и что? - спросил Иванов.
- По-твоему, нам надо сидеть сложа руки, потому что последствия наших поступков невозможно предвидеть во всей полноте? Выходит, всякий поступок - зло?
Мы головой отвечаем за свои поступки - кто посмеет требовать большего?
Наши противники не так щепетильны.
Какой-нибудь выживший из ума генерал экспериментирует с тысячами живых людей, а что ему будет, если он ошибется? Выгонят в отставку, да и то вряд ли.
Контрреволюционеров совесть не мучает.
Возьми Суллу, Галифэ, Колчака - думали они о преступлении и наказании?