Нет, это только революционным волкам приходит в голову блеять по-овечьи.
Их противники живут проще...
Иванов посмотрел на свои часы.
Зимняя ночь подходила к концу. Прямоугольник окна стал мутно-серым, комок газеты в левом углу разбух и подрагивал от порывов ветра.
Часовой маршировал взад и вперед.
- Для бойца с твоим прошлым, - продолжал Ивашов, - страх перед экспериментированием - наивная чепуха.
Ежегодно несколько миллионов человек бессмысленно умирают от массовых эпидемий, да столько же уносят стихийные бедствия.
А мы, видите ли, не можем пожертвовать всего несколькими сотнями тысяч ради величайшего в Истории опыта!
Я уж не говорю об умерших от голода, о смертниках ртутных и серных рудников, о рабах на рисовых и кофейных плантациях - а ведь им тоже "имя легион".
Никто не обращает на них внимания, никому не интересно, почему и за что гибнут ни в чем не повинные люди... если же мы осмелимся расстрелять несколько сотен тысяч человек, гуманисты подымают истошный вой.
Да, мы выслали крестьян-мироедов, которые эксплуатировали чужой труд; да, они умерли на востоке от голода.
Это была хирургическая операция, мы вырезали мелкобуржуазный гнойник. До Революции у нас во время засух гибли сотни тысяч бедняков - бессмысленно и бесцельно, но мир не рушился.
Разливы Желтой реки в Китае губят сотни тысяч крестьян и все считают, что так и надо.
Природа щедра на слепые эксперименты, и материалом ей всегда служит человечество.
Почему же человечество не имеет права ставить эксперименты на самом себе?
Он замолчал, но Рубашов не ответил и, подойдя к окну, глянул во двор.
- Ты когда-нибудь читал, - спросил Иванов, - брошюры Общества защиты животных!
Вот уж душераздирающее чтение! Когда узнаешь про несчастную шавку, которая жалобно скулит от боли и лижет руку своего мучителя, а он-то, негодяй, и вырезал ей печень, - становится тошно... как тебе сегодня.
Но, если б защитничкам дали власть, у человечества до сих пор не было бы вакцин от чумы, тифа, проказы, холеры...
Он плеснул в стакан остатки коньяка, выпил, потянулся и встал с койки.
Потом, прихрамывая, подошел к окну.
- А ночь-то кончается, - проговорил он.
И добавил: - Не будь дураком, Рубашов.
Все, что я сказал, для тебя не ново.
Я знаю, ты был в угнетенном состоянии, но когда-то надо же прийти в себя.
- Он стоял у окна рядом с Рубашовым, дружески положив ему руку на плечо.
- Давай-ка, старый бродяга, отоспись, и примемся за дело: срок-то кончился, сегодня надо сварганить заявление.
Да не дергай ты плечами, я все равно знаю - рассудком ты понимаешь, что от этого не уйти.
И если ты все-таки откажешься от признания, то это будет моральной трусостью.
А моральная трусость, как тебе известно, приводит к очень унизительным мучениям.
За окном расстилалась рассветная муть.
Часовой начинал очередной поворот.
Вверху, над зубцами сторожевой башни, висело бледное сероватое небо; на востоке разливалась тусклая краснота.
Немного помолчав, Рубашов сказал: - Ладно, я обдумаю все это еще раз.
Дверь захлопнулась; он понимал, что его рассудок поддерживает Иванова.
Он лег на койку; сил не было, но зато он чувствовал странное облегчение.
Он был вымотан, опустошен и выжат, но с него свалился тяжелый груз.
Камеру заполняла спокойная тишина, богровский голос почти заглох.
Последовательная верность живым, а не мертвым - разве в этом заключается предательство?
Пока Рубашов спокойно спал - его не мучили ни зубы, ни сны, - Иванов зашел в кабинет Глеткина.
Глеткин, одетый строго по форме, с пистолетной кобурой на поясном ремне, сидел за своим столом и работал.
Три или четыре раза в неделю он работал круглые сутки.
Когда Иванов вошел в кабинет, он встал и застыл по стойке "смирно".
- Сиди, сиди, - сказал Иванов.
- Сегодня он подпишет все, что требуется.
Но я попотел, исправляя твою глупость.
Глеткин стоял у стола и молчал.
Иванов вспомнил грубый разнос, который он учинил своему подчиненному, когда услышал про случай с Богровым; он знал, что Глеткин ничего не прощает. Пожав плечами, он глубоко затянулся и дунул дымом ему в лицо.
- Не будь ослом, - сказал Иванов.
- Всем вам мешают личные чувства.