Народы Европы и доныне не осознали последствий изобретения паровой машины.
Капиталистическая система рухнет, прежде чем массы поймут ее экономическую структуру.
Что касается Родины Революции, то сознание масс и здесь развивается по тем же законам.
Мы вошли в очередной шлюз, но находимся на его самом низком уровне.
Новая экономическая структура совершенно непонятна массам.
Наш корабль только начинает подниматься в шлюз, и подъем этот будет мучительно трудным.
Весьма вероятно, что лишь третье или четвертое поколение поймет внутреннюю сущность тех невиданных изменений экономической структуры, которые произошли у нас в результате Революции, совершенной самими массами.
А пока что в нашей стране абсолютно невозможна демократическая форма правления - из-за крайней политической незрелости масс - и степень личной свободы индивида должна быть урезана до предела.
Пока что наши руководители вынуждены править как самые жесткие диктаторы.
Подобное правление, если судить его по классическим либеральным меркам, представляется чудовищным.
И тем не менее все его ужасы являются лишь объективным отражением вышеописанных законов исторического развития.
Эстеты и глупцы, которые видят только следствия, не желая разбираться в причинах, обречены на гибель.
Но обречена на гибель и оппозиция, выступающая против диктатуры вождей в период политической незрелости масс.
Когда сознание масс достигает зрелости, оппозиция не только может - она должна апеллировать к народу.
В другие периоды манипулирование так называемым "гласом народным" является чистейшей демагогией.
Сейчас у оппозиционеров есть два пути: государственный переворот, который не будет поддержан массами, и уход во тьму небытия по инерции своего внеисторического сознания; это и значит "умереть молча".
Есть, однако, и третий, не менее последовательный, путь, который стал в нашей стране общепринятым: отказ от своих убеждений, если их нельзя реализовать.
Поскольку мы руководствуемся единственным мерилом общественной пользой, - публичное отречение от собственных убеждений ради того, чтобы остаться в рядах Партии, гораздо честней идеалистического донкихотства.
Размышления об усталости и неприязнь к победителям, вызванные слабостью человеческой природы, или мысли об унижениях и позоре, продиктованные личной гордыней, должны быть с корнем вырваны из сознания революционера.
2
Рубашов начал писать о маятнике сразу же после сигнала побудки; Иванов ушел часа два назад.
Когда одиночникам раздали завтрак, он отхлебнул тепловатого чая и даже не притронулся к пайке хлеба.
Его почерк, потерявший былую четкость, теперь опять стал более твердым, буквы уменьшились и как бы окрепли, в них появилась прежняя угловатость.
Он заметил это, перечитывая написанное.
В одиннадцать часов он прервал записи: его, как обычно, повели на прогулку.
Но теперь ему дали нового напарника - изможденного крестьянина в рваных сапогах.
Рип Ван Винкль куда-то исчез, и Рубашов вспомнил, что во время завтрака не раздалось привычного призыва "всавать".
Очевидно, Рип Ван Винкля убрали... хорошо, если просто в другое место; этот мотылек с обтрепанными крыльями, пережив отмеренный ему Историей срок, вспорхнул, бессмысленно и слепо, еще раз, чтоб теперь уж навсегда быть втоптанным в прах.
Крестьянин шлепал оторванными подошвами и порой искоса посматривал на Рубашова.
Потом уважительно прокашлялся и шепнул:
- Меня привезли из Д-го края.
Ты там бывал, ваше благородие?
Рубашов ответил, что нет, не бывал.
Он смутно помнил, что Д-ий край расположен где-то далеко на востоке.
- До наших краев дорога дальняя, туда по чугунке никак не доедешь.
А ты за политику, ваше благородие?
Рубашов подтвердил, что да, за политику.
У крестьянина из дырок в старых сапогах торчали синеватые голые пальцы.
Он часто наклонял жилистую шею, словно отвешивая поклоны на молитве.
- Я и сам за политику, - шепнул крестьянин. - Я, значит, ваше благородие, риктинер.
Нам сказали, что всех риктинеров будут высылать на десять годов.
Как ты думаешь, ваше благородие, меня, значит, тоже будут высылать?
Он кивнул и покосился на охранников, которые зябко топали ногами, предоставив заключенных самим себе.
- А что вы сделали? - спросил Рубашов.
- Мы показали свою звериную сучность, когда у нас начали колоть ребятишек.
А к нам, значит, ездили господа Комиссары.
Запрошлый год они привезли газеты и свои нарисованные на бумагах личности.
Прошлый год молотильную машину и щетки, люди говорят, для зубов.
А потом привезли такие трубки из стекла, с иголками, и стали колоть ребятишек.
Там была такая женщина, Комиссарка, в портках, как мужик, и она нам сказала, что будет колоть всех ребят подряд.