Четыреста седьмой получал хлеб.
Его самого Рубашов не видел.
Наверное, он, как предписывала инструкция, стоял, отступив на шаг от двери, и молча протягивал вперед руки - они, словно две иссохшие щепки, торчали над порогом затемненной камеры.
Ладони были сложены горстью.
Получив пайку, арестант схватил ее, и руки исчезли.
Дверь захлопнулась.
Рубашов оторвал взгляд от глазка.
Машинально потев пенсне о рукав, он надел его, облегченно вздохнул и потом, в ожидании первого завтрака, снова принялся шагать по камере, негромко насвистывая какую-то мелодию. Бледные ладони Четыреста седьмого вызвали у Рубашова смутное беспокойство.
Очертания этих протянутых рук и даже синеватые тени на них были ему вроде бы знакомы знакомы, словно полузабытый мотив или запах узенькой улочки, наполненной гулом близкого порта.
7
Двери камер открывались и закрывались, но к нему пока что никто не входил.
Он нагнулся и заглянул в очко, с нетерпением думая о горячем чае.
Когда кормили Четыреста седьмого, Рубашов видел белесый пар, подымавшийся вверх над бачком без крышки, и полупрозрачные ломтики лимона.
Он снял пенсне и приник к глазку.
Ему было видно четыре камеры - от Четыреста первой до Четыреста седьмой.
Над дверьми тянулись металлические перила и за ними камеры второго яруса.
Справа опять появились баландеры - оказывается, они раздавали завтрак сначала заключенным нечетных камер, а теперь шли по его стороне.
Настала очередь Четыреста восьмого, но Рубашов видел только спины охранников с пистолетными кобурами на поясных ремнях: баландеры и надзиратели стояли чуть дальше.
Лязгнула дверь, теперь процессия приближалась к Четыреста шестой камере.
Рубашов опять увидел баландеров, пар над чаем и корзину с хлебом.
Они миновали Четыреста шестую - значит, камера была пустой; прошли, не останавливаясь, мимо Рубашова и двинулись дальше, к Четыреста второй.
Рубашов забарабанил в дверь кулаками.
Баландеры, несущие чай, обернулись и нерешительно глянули друг на друга.
Надзиратель сосредоточенно возился с замком, делая вид, что ничего не слышит.
Охранники стояли к Рубашову спиной.
Четыреста второй получил хлеб, и все шестеро явно собрались уходить.
Рубашов застучал что было сил, потом сорвал с ноги ботинок и начал барабанить в дверь каблуком.
Высокий охранник не спеша оглянулся и безо всякого выражения посмотрел назад.
Надзиратель захлопнул дверь камеры.
Баландеры с чаем на секунду замешкались.
Охранник дал приказание надзирателю, тот безразлично пожал плечами и медленно двинулся к рубашовской камере.
Баландеры с чаем пошли за ним, третий баландер пригнулся к очку и что-то сказал Четыреста второму.
Рубашов отступил на шаг от двери, но ему внезапно расхотелось завтракать.
Бачок с чаем уже не парил, а лимонные дольки в бледно-желтой жиже казались вконец раскисшими и осклизлыми.
В замочной скважине заскрежетал ключ, к очку приник человеческий глаз и сразу же исчез.
Дверь открылась.
Рубашов тем временем сел на койку и сейчас надевал снятый башмак.
Надзиратель широко распахнул дверь, и высокий охранник шагнул в камеру.
У него был круглый выбритый череп и пустой, ничего не выражающий взгляд.
Сапоги и форменные ремни скрипели; Рубашову показалось, что он ощутил удушливый запах свежей кожи.
Охранник остановился возле параши и не торопясь оглядел камеру, которая сразу сделалась меньше просто от присутствия этого человека.
- Камера не убрана, - сказал охранник, - а вам наверняка известны инструкции.
- На каком основании я лишен завтрака? - Рубашов сквозь пенсне посмотрел на охранника и увидел по петлицам, что это следователь.
- Если вы хотите обратиться с просьбой, встаньте, - негромко проговорил следователь.
- У меня нет ни малейшего желания ни разговаривать с вами, ни обращаться к вам с просьбой, - ответил Рубашов, зашнуровывая ботинок.
- Тогда больше не стучите в дверь, иначе к вам будут применены обычные в таких случаях дисциплинарные меры.
- Следователь снова оглядел камеру.
- У заключенного нет тряпки для уборки, - проговорил он, обращаясь к надзирателю.
Надзиратель подозвал баландера с корзиной, что-то негромко ему приказал, и тот рысцой побежал по коридору.
Подошли баландеры, разносившие чай, и, не скрывая любопытства, уставились на Рубашова.