Это будет означать, что вы берете назад свое заявление, посланное два дня назад Генеральному Прокурору, и, таким образом, автоматически отпадает необходимость доследования.
При такой ситуации я обязан отослать следственные материалы в Трибунал, который и вынесет заключение по вашему Делу..
Рубашов торопливо обдумывал услышанное.
С Ивановым явно что-то случилось.
Возможно, его срочно отправили в отпуск, или сняли с работы, или даже арестовали.
Например, из-за прежней дружбы с подследственными или за его недюжинный ум и преданность Первому, основанную на логике, а не на слепой, безрассудной вере.
Он был слишком логичен, слишком умен, он принадлежал к людям старого поколения - на смену ему уже пришли глеткины с их дубоватыми, но действенными методами...
Что ж, мир праху твоему, Иванов.
У Рубашова не было времени на жалость: ему следовало думать решительно и быстро. Слепящий свет мешал сосредоточиться.
Он снял пенсне и на секунду зажмурился; он знал, что его близорукие глаза придают ему беспомощный и растерянный вид, а глеткинский ничего не выражающий взгляд обшаривал его оголенное лицо.
Рубашов не находил путей к отступлению: упорство его неминуемо погубило бы.
Глеткин внушал ему острую неприязнь - но глеткины сменили старую гвардию, с ними надо было договариваться или молча уходить во тьму, третьей возможности Рубашов не видел.
Он вдруг почувствовал себя стариком - этого с ним никогда не случалось: он и не вспоминал, что ему за пятьдесят.
Он надел пенсне и повернулся к Глеткину, стараясь посмотреть ему прямо в глаза; но свет слепил его, и он снял пенсне.
- Я готов сделать определенное заявление, - сказал Рубашов, отвернувшись от лампы; он надеялся, что не выдал своей неприязни.
- Но с условием, что вы прекратите ваши штучки.
Уберите этот дурацкий прожектор применяйте свои устрашающие методы к жуликам, врагам и контрреволюционерам.
- Вы не правомочны ставить условия, -спокойно ответил Глеткин.
- А я не могу подлаживаться под каждого преступника.
Вы, видимо, до сих пор не осознали своего положения - и особенно того факта, что вас обвиняют в контрреволюционной деятельности. Вы уже два раза каялись, то есть публично подтверждали свою принадлежность к врагам народа и Партии.
На этот раз вы так дешево не отделаетесь.
"Сволочь паршивая, - подумал Рубашов.
- Боров с пистолетом".
Он побагровел.
Он знал, что его щеки наливаются кровью, и понимал, что следователь это видит.
Сколько Глеткину могло быть лет?
Вряд ли больше тридцати семи. Значит, на Гражданскую он пошел юнцом, а когда разразилась Великая Революция, он был просто сопливым мальчишкой.
Он принадлежал к поколению людей, научившихся мыслить после Переворота.
У них не могло быть ни памяти, ни традиций: они не знали ушедшего мира.
Им не приходилось рвать пуповину, связывающую их с дореволюционной родиной.
Но они, чистые в своей безродности, были сейчас объективно правы.
И тот, кто родился с этой пуповиной - если он хотел служить Революции, - должен был не только ее оборвать: он должен был вытравить из своей памяти все представления старого мира с его пустопорожней сословной честью, тщеславной порядочностью и личной гордыней.
Сегодня по-настоящему честный человек беззаветно служит общему делу и идет по этому пути до конца.
Злость Рубашова постепенно утихла.
Все еще держа пенсне в руках, он опять повернулся лицом к Глеткину.
Ему сразу же пришлось плотно зажмуриться - он словно бы до конца обнажился перед следователем, - но это его сейчас не волновало.
Свет яркой электрической лампы болезненно всплескивался в глаза сквозь веки.
Рубашов до сих пор ни разу не испытывал такого всепоглощающего и полного одиночества.
- Я сделаю все, - проговорил он, - что может послужить на пользу Партии.
- Его глаза были плотно закрыты, в голосе не слышалось злобной хрипоты.
- Прошу зачитать обвинение в подробностях.
Я еще не знаю, что мне инкриминируют.
Он не увидел, а скорее услышал, как схлынуло сковывавшее Глеткина напряжение.
Тот явно расслабился: скрипнули ремни, спокойней и размеренней стало дыхание.
Глеткин торжествовал серьезную победу.
То, что сейчас заявил Рубашов, сулило следователю блестящую карьеру, а ведь он, конечно же, заранее не знал, как поведет себя с ним Рубашов, - но прекрасно знал судьбу Иванова.
И тут Рубашов впервые осознал, что Глеткин целиком зависит от него так же, как он зависит от Глеткина.
"Я держу тебя за горло, - подумал Рубашов, с иронической ухмылкой глядя на следователя, - мы оба держим друг друга за горло, и если мне захочется уйти во тьму, то ты, голубчик, отправишься туда же".
Глеткин, снова подтянутый и собранный, уже рылся в пачке документов на столе; Рубашов, потешившись несколько секунд тем, что он может угробить Глеткина, преодолел искушение и закрыл глаза.
Революционер должен отказаться от тщеславия, а разве попытка "умереть молча" - иными словами, совершить самоубийство - не есть изощренная форма тщеславия?